Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин

«Господи, какая скотина!»

В Александровском саду, в великолепном — первом саду столицы все было расчищено, прибрано. Красная стена Кремля и желтые, как желток, крашенные чистым кроном здания за стеной выглядели нарядными даже при вечернем освещении. В саду было тихо, просторна, уединенно.

«Нет, не надо растравлять себя! — подумал Григорий, садясь на расчищенную от снега скамейку. — Может быть, он этого и не говорил, и не ухмылялся… Пусть то, что у меня, — это от бога, но надо не распалять, а сдерживать. Петр Игнатьевич прав…»

Эти успокоительные мысли тут же прервало «Подумаешь!», которое было все же сказано, которое не померещилось. Нет, это ужасно. Как она могла…

Он встал и пошел в глубь сада. Навстречу попались три девочки-подростка, о чем-то пересмеивающиеся между собой. Одна была толстенькой, как кубышка, с заливчатым смехом. Он вспомнил Надю со Сретенки — вот такой она, наверно, была в юности.

Надя!.. Вот странно, что до сих пор не подумал об этом. Это не Анна, где только ребячье увлечение и поцелуи. Тут же как раз то, что было и у Ольги… Равновесие! Квиты!.. Ах, эти дурацкие «квиты!» Но все же легче. Нет, конечно, легче — он ведь пришел к Ольге не голубоглазым наивным мальчиком…

Пройдя под толстым, арочным мостом между Кутафьей и Троицкой башнями, Григорий опять сел на скамейку и закурил. Перед ним на противоположной стороне аллеи сидели на скамейке двое — он и она; за ними через голые ветки деревьев виднелся на возвышении какой-то длинный скучный городской дом. «Почему на возвышении?» — подумал Григорий. Он оглянулся. Ну да, и кремлевская стена и этот дом были выше, чем аллея сада. Так ведь это оттого, что и стена и дом стоят на берегах! А между ними река Неглинка, заточенная давным-давно в трубу, засыпанная сверху землей, усаженная деревьями и уставленная скамейками…

Григорий нагнулся, посмотрел себе под ноги, прислушался — не слышно ли шума реки… А чуть левее, у следующей башни — начало Москвы. История! Известная еще со школы, но забытая. Да, с того кремлевского угла — при слиянии Неглинки и Москвы-реки — и начался город…

Размышления даже о высоком только на время может заглушить, отвлечь чувство. Какое оно ни будь невысокое.

Но что же заглушать! Равновесие вот только что установлено, прошлое у них с Ольгой как бы одинаковое… Оставалась лишь какая-то инерция недовольства. Скорее собой, чем Ольгой. Как он сегодня бурно ушел из дома! Ее вскрик: «Ну, что ты! Что ты!» — и в глазах… Это значит, что у него на лице в этот миг было страдание, а у нее, как в зеркале, отражение этого… И сострадание к тому, кто ей вчера преподнес рассказ об Анне!.. Милая! Но зачем же все это!

Григорий давно посматривал на двоих — он и она, — сидящих на противоположной скамейке. Посматривал, но не обращал внимания. Сейчас же увидел: обоим лет по двадцать, знакомство, видимо, началось недавно — сидят под фонарем, не ищут уединения… Господи, какое счастье на их лицах! Довольны, что рядом, довольны, что смотрят друг на друга… Глаза блестят. Говорят, наверно, не бог весть что интересное, но этого и не надо — главное рядом, глаза — в глаза… Счастье!

…Так ведь и у них с Ольгой так же начиналось. Когда в тот день он подошел к троллейбусу и недовольным голосом, запинаясь сказал: «Я давно ждал… Я хотел вас видеть», — то все это было: и счастье, что рядом, и беспричинный смех, и то долгие, то короткие взгляды… Все это в первые минуты скрывалось, сдерживалось, но когда они сели потом в сквере вот так же, как эти… Да, как эти — молодые, сияющие…

И вдруг понял, что никаких равновесий, никаких успокоительных воспоминаний не надо, раз у них было и есть все это.

…— Я дурак, — сказал он Ольге прямо с порога. — Ничего не говори! Не спрашивай! — он тихо в щеку, не сняв еще меховой шапки, поцеловал ее. — Не спрашивай! И прости…

И как тогда в сквере — рядом, и как тогда — беспричинный смех…

Ольга, чтобы не спрашивать, чтоб о другом, сказала, что недавно ушла Лидочка, что она сегодня такая особенная была…

— Ну, раздевайся и иди ужинать, — добавила Ольга. — Смотри, что я купила: копченая салака!

1967—1968

РАССКАЗЫ

БОЛЬШОЙ КОСТЕР

1

Тот день в Туле был солнечный, ветреный. Пыль, как длинные призрачные поезда, летела по поперечным улицам. Переходя перекресток, Чистяков зажмуривался и, придерживая пилотку, торопился скорее вступить под защиту домов и заборов. Кварталы были короткие, и впереди по новому перекрестку опять мчалась пыль.

— Товарищ военный, помогите! — услышал он вдруг женский голос.

Справа, у подъезда двухэтажного деревянного дома, стоял спиной к Чистякову худенький, лет четырнадцати мальчик в черной сатиновой рубашке и с кнутом за поясом. Он безуспешно дергал на себя полукружье от круглого, красного дерева стола. Но что-то мешало. Чистяков, подходя, улыбнулся: у стола было десять или двадцать — целый лес! — ножек. Он такого еще не встречал. И на каждой ножке латунное колесико. Двадцать колес, а ехать не может!.. Он стал искать глазами, кто звал его.

По ту сторону стола, в полутьме подъезда, он увидел раскрасневшиеся лица двух женщин — обе рослые, светлоглазые, похожие друг на друга. Видимо, сестры. По взгляду старшей, по взгляду, в котором как бы еще держались слова «военный, помогите!», он догадался, что звала его она.

Мешала одна из ножек. Чистяков освободил ее, и стол, тремя всеми своими латунными колесиками, легко выкатился на тротуар. Чистяков помог мальчику-возчику положить стол на подводу, услышал за спиной много раз сказанное «большое спасибо», обернувшись, откозырял, поклонился и пошел дальше.

Но подвода, сопровождаемая старшей сестрой, поехала в ту же сторону, куда пошел Чистяков, и наступили те неловкие минуты, когда люди почему-то, распрощавшись, продолжают идти хотя не вместе, но в одном направлении.

— Оказывается, нам по дороге! — сказал Чистяков то, что в этом случае говорят.

— Да, — ответила женщина.

Говорить было не о чем, и неловкость увеличилась. Чистяков хотел рассмотреть попутчицу, но так как оба молчали, то неудобно было это делать. Но вот подвода подъехала к перекрестку — рыжую гриву лошади отнесло влево, ударила пыль.

— Держите шляпу! — крикнул Чистяков, зажмуриваясь и хватаясь за пилотку.

Тут, в серой несущейся мути, говорить не