Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин

автозаводов, что мы строим, один приносится в жертву нашим дорогам: количество грузовиков, которые ломаются или раньше времени изнашиваются на наших прославленных колдобинах, как раз и есть то количество, что выпускает этот четвертый, жертвенный завод.

Тут-то седоусый и сказал о булочных, которые так удивили Григория.

— Если бы моя воля, — седоусый поднял палец, — я бы распорядился прекратить все занятия, все работы, все службы и всем строить дороги! Всем! Ну, кроме, конечно, булочников. Хлеб надо выпекать — не проживешь…

Услышанное, зримо представленное — все на дорогах, одни только хлебопеки заняты своим делом — показалось Григорию картиной хотя и нелепой, но удобной, веселой тем, что из-за нее можно сейчас легко, свободно переглядываться с Ольгой, такой родной, милой, близкой. Ему захотелось возразить, но тоже больше для Ольги.

— Проект ваш смелый, — усмешливо начал Григорий, — но надо подумать о себестоимости! Без этого теперь нельзя! Когда у нас осенью убирать картошку приглашали (а может быть, и теперь еще приглашают) кандидатов наук, астрономов или колоратурное сопрано, то себестоимость картошки поднималась до цены ананаса.

И посмотрел на Ольгу. По ее взгляду он понял: про ананасы она не слышала — думала о чем-то своем…

2

Ресторан меж тем готовился к вечерней жизни. Обеденное время кончалось, столики, которые недавно все были заняты, постепенно освобождались, и официанты заново перекрывали их. Привычно, заучено. Освободить скатерть, стряхнуть или положить новую, пятясь задом, посмотреть, ровно ли спущены края у нее. После чего вернуть на стол дружную семейку в блестящих колпачках — перец, соль, горчица. Еще раз взглянув на обновленный стол и как бы благословив его («живи дальше!»), официант идет к следующему.

Но некоторые столы перекочевывают из дневной жизни в вечернюю, не переодевшись, — это сидят какие-нибудь компании с затяжным разговором.

Таким невольно оказался и столик Григория с Ольгой. Их автомобилист, легко закусив, вскоре расплатился и ушел, вернув им свободу речи, взглядов. И они бурно заговорили. Вернее, только Григорий. Но, конечно, не тревожа уже того, о чем было сказано и прямо и косвенно и что, как казалось ему, уже как-то тихо улеглось, а заговорил о своих служебных хлопотах в К.

В другое время он не стал бы так оживленно и охотно об этом рассказывать — ведь о многом он написал уже в письмах, но теперь после всего готов был говорить, о чем угодно. Было несказанно приятно, смотря на Олю, что-то ей рассказывать, удивляться вместе с ней на удивительное, улыбаться вместе с ней на смешное… Но хотя он и не хотел беспокоить то, что уже объяснено, и то, что уже улеглось, но в ходе разговора, помимо его желания, у него были какие-то вторые глаза и уши, которые следили именно за этим: действительно улеглось? Действительно ли она его по-прежнему любит?

И они засиделись за столиком, за опустевшими чашками кофе и с массандровским портвейном на донышке бутылки. Официанты проходили мимо: был у них и такой разряд долгих посетителей — влюбленные…

Но эти оказались не очень долгими.

— Ну, пошли! — сказала Ольга, оглядывая зал и поднимаясь. — Смотри, как опустело.

— Скоро новые появятся.

Григорий как в воду смотрел. И какие новые!

Когда они спускались с лестницы, навстречу им поднимался плотный, румяный, средних лет мужчина с тяжелым подбородком. Одет он был в синий костюм со светлой полоской, что придавало ему дешево-франтоватый вид. Рядом с ним шла тоненькая женщина с миловидным, но пустеньким лицом. Завидев Ольгу, мужчина просиял, заулыбался.

— Оля… Ольга Павловна! Вот встреча!

Они остановились на ступеньках лестницы. Он представил свою спутницу, Ольга — Григория. Представленные, как обычно бывает, вежливо улыбнулись и замолчали, понимая, что они тут ни при чем.

— Оля… ты меня прости… никак «Ольга Павловна» не получается, — улыбаясь, говорил человек, которого Ольга звала Виталием Ивановичем. — Ты прекрасно выглядишь! А ведь сколько я тебя не видел! Я ведь год на Урале прожил! И до этого много еще… Ну, как ты, что ты?

Он говорил, спрашивал обычное при встрече, но было что-то такое, что не понравилось Григорию. Нет, не потому, что звал он ее на «ты» — мало ли может быть друзей, товарищей, — а какое-то самодовольство… Может быть, от этого тяжелого, как сундук, подбородка. Или не самодовольство, а какое-то право на Ольгу… И у нее тоже — не свой тон, не свой голос. И зачем она так подробно — ему казалось, что подробно — отвечает о своей жизни. Это даже невежливо: и он, Григорий, и эта тихая девица ждут, томятся, а она этого не чувствует…

— Кто это? — спросил Григорий, как только они, раскланявшись, стали дальше спускаться по лестнице.

— Это Виталий Иванович, — сказала Ольга просто, но почему-то про себя улыбаясь.

— Какой Виталий Иванович?

— Ну я тебе говорила… Я была с ним знакома. Давно…

Он вдруг вспомнил… Но сейчас было все другое. То какой-то далекий, бесплотный Икс под названием «Виталий Иванович», а то живой, с подбородком, самодовольный.

— Не только знакома… — сказал он, смотря на ковровую дорожку под ногами.

— Григорий!..

Господи, все полетело! Все — вдребезги! Так хорошо, необыкновенно было еще пять минут назад, и вот…

Все значительно, что первый раз. Чувство, которого он до этого не знал, вдруг охватило его. Икс в продолжение полугода не беспокоил, забылся, но сейчас этот стоящий на лестнице, этот в полоску!.. И обращение на «ты», и какая-то — может, показалась — ухмылка на лице, когда он прощался с Григорием…

…Домой шли пешком. Тротуары были черные, мокрые — оттепель, а на бульварах было все по-зимнему — сухо, снежно. Из-за снега, лежащего на лавочках, никто на них не сидел, только в середине бульвара лавочка под фонарем была расчищена, положена на нее шахматная доска, и вокруг толпились люди.

— А что он делает? Какая профессия? — спросил Григорий.

— Инженер-механик… Без тебя на Сретенке я видела мужские джемперы. Синие и серые. Очень хорошие. Позавчера они еще были. Надо, чтобы ты сам посмотрел, я одна не решилась купить…

— Вид у него совсем не инженерский… Какой-то простецкий, но с претензией… Зачем-то челка на лбу!

— Ну, что ты! — Ольга одиноко, невесело рассмеялась. — Никакой челки не было. Впрочем, я не разглядывала…

В конце бульвара стояла лужа, они обошли ее и вступили в новый бульвар — опять снежно, сухо, бело. Тут, на ночь глядя, люди прогуливали собак. На боковой дорожке сидел великолепный, рослый черный дог. Белая грудь его выглядела как крахмальная манишка. Он важно, медленно поворачивая голову, оглядывал прохожих. Рядом с ним крутилась какая-то собачья — хотя и породистая — мелочь.

— Посмотри, какой красавец! — сказала Ольга. — Будто выступать на