Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин

…Да, странная у них философия!.. Пока не встретили Виталия, Григорий чувствовал себя виноватым, был рад, что она — никаких сцен, держится будто спокойно. А как встретили, то все перевернулось. Анны словно и не было… Конечно, хорошо, что он рассказал, значит, у него есть что-то большое к ней, Ольге, а это было просто так… Но что «так»? Дань их природе?

Думая обо всем этом и невольно ища, чем бы успокоить себя в истории с Анной, Ольга подбирала утешительные доводы: и то, что эта женщина была не посторонняя, а мальчишечье еще увлечение; и то, что природа у них таковская; и главное — она же видит! — Григорий ее любит по-прежнему, даже, может быть, еще больше… что ему самому неловко, неприятно…

И когда доводы приводят некоторое успокоение, выступает нерешенное, неуспокоенное: Григорий где-то бродит по городу, мучается.

Чтобы как-то разогнать хмурь на семейном небе, Ольга позвонила Лидочке и позвала ее пить чай. Та пришла румяная с холода, оживленная, с детскими голубыми глазами, с тихим уютным голосом. Ольга не хотела ничего рассказывать, даже присочинила, что Григорий на собрании, на что Лидочка сказала:

— Я бы на его месте убежала. Столько времени дома не был, а тут сиди… — и, опустив чашку с чаем, добавила своим негромким голоском: — Когда-нибудь ученые подсчитают, что если бы у нас в два раза меньше было собраний, то мы бы сделали в два раза больше.

Разговор переходил с одного на другое и как-то не устанавливался. Лидочка временами видела у Ольги в глазах что-то рассеянное и ожидающее. Чтобы отвлечь ее, она рассказала шутку, недавно прочитанную в иностранном журнале. Пастор перед крещением ребенка спросил у родителей: какое имя у младенца? Те ответили: Густав — Конрад — Тереза — Оскар — Рудольф». Тогда пастор сказал прислужнику: «Подлейте, пожалуйста, воды в купель!»

— Да, у них бывают длинные имена, — неуверенно улыбаясь, сказала Ольга. — Я читала…

Лидочка поняла, что Оля ее плохо слушала и шутка не дошла. Она внимательно посмотрела на подругу и тихо проговорила:

— Ну рассказывай, что произошло?

— Смотри, догадалась! — Ольга невесело улыбнулась.

Несмотря на свое решение, ей вдруг очень захотелось рассказать Лидочке. Именно ей — доброй, сдержанной и не болтушке. Лидочка сама замужем и не полгода, не год, а девять лет — наверно, у нее подобное тоже было.

— Григорий сейчас не на собрании, — начала она с чуть виноватым видом не то из-за недавней неправды, не то из-за поведения Григория, — а бродит где-то по городу и вспоминает прошлогодний снег. Переживает, мучается…

И она рассказала. Но не все. Про Анну умолчала. Умолчала потому, что это было совсем уж сокровенным — только ее и Григория. Да и из самолюбия…

— Господи! Так это ревность, — живо воскликнула Лидочка, поднимая маленькие ладошки. — Так интересно!

— Кому, Лидочка, интересно? — Ольга вздохнула. — Пока что ни ему, ни мне.

Лидочка не знала, как ей отнестись к услышанному: как к забавному или как к драматическому.

— У нас дома было нечто подобное, — начала она, решив вспомнить забавное. — Помню, Алексею показалось, что за мной ухаживает один человек. Совсем молодой еще… Так Алексей мне сказал: «Что это ты, мать, на него обращаешь внимание. Он же еще длинные чулки на резинках носит!» И что же, действительно у меня к этому человеку всякий интерес пропал… То есть его и не было, но все же… Это, конечно, тоже была ревность, но вот в такой форме…

— Ах, Лидочка, на такие шутки и я согласна! Но тут человек страдает… Пусть даже за прошлое, пусть это вздор, но все равно. А я ничем помочь ему не могу!

— Да, тут другое… — Но ничего драматического у Лидочки не было на примете. Однако она понимала и то, что, если Оля решила открыться ей, поделиться с ней, значит, она как-то рассчитывала на нее.

— Слушай! — вдруг сказала Лидочка. — У нас был и более похожий случай. Но не Алексей, а я была задета.

И она, ободренная тем, что сейчас поможет Оле, рассказала о некой недостойной Софье, имя которой мелькало в их жизни и после брака, и, конечно, ей, Лидочке, это было неприятно… Вот, наверно, так же, как сейчас Григорию.

Эта Софья что-то тоже мало утешила Ольгу. Нет, «примеры из жизни» не помогали. Да и не примеры… Из-за этого Григорий сейчас не ходил бы по городу, не терзался бы! Ну, что же, Лидочка, что могла, то могла…

— Ты весеннее пальто будешь шить, — спросила Ольга, — или покупать готовое?

Нет, тихая, скромная подружка не собиралась отступать. Она отодвинула чашку, смахнула со скатерти крошки печенья на блюдце. Потом не спеша поправила ложечку, лежащую криво.

— Может быть, Оля, мы с тобой не оттуда начали говорить, — сказала Лидочка, вздохнув. — В каждом деле есть главное и второстепенное. — Эта мысль ей понравилась, она оживилась, и ее негромкий голос зазвучал сильнее. — Да, да! Вот именно! Ваше главное — это вы сами. Ваше чувство… Тогда остальное покажется пустяком! — и неожиданно, видимо, доводов больше не было, она добавила просто, от души: — Он успокоится, и все будет хорошо.

— Не знаю… Вот уже второй день. А он все…

Лидочка снова поправила ложечку. Со значительным видом поджала свои добрые, румяные губы.

— Считай, Оля, что ваше чувство проходит испытание, — сказала она и вдруг просияла. — Зато какое будет примирение! Вот тут уж я тебе полный авторитет! — добавила она, довольная, что авторитет этот у нее действительно есть и что наконец-то она набрела на то, что может утешить подругу. — Вы за полгода, наверно, первый раз в разладе! А у нас с Алексеем за девять-то лет!.. Прелесть примирения ни с чем нельзя сравнить! Только с одним: «как солнца луч среди ненастья»… Это благословенное время! Ты увидишь! — она засмеялась — Жаль только, что не каждый день…

— Ты думаешь, будет хорошо?

— Будет хорошо.

4

Совещания на работе не было, почти все время Григорий писал отчет о командировке. Писал, рвал, смотрел в окно. На противоположной стороне улицы устанавливали новую будку телефонного автомата, по расцветке похожую на царского генерала, виденного Григорием в театре: светло-серая сверху и на ярко-красной «подкладке» внутри. И опять писал отчет. Уехал со службы даже чуть раньше.

Сретенку Григорий знал хорошо — когда-то и много раз провожал по ней Надю — милую, добрую хохотушку, которая была старше его на четыре года. Она называла свою старомодную улицу «турецкой», так как буквально за каждым окном, за каждой