Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин

витриной шла тут торговля. Сретенка славилась еще тем, что ни один грузовик с пианино или с платяным шкафом или даже пустой не мог въехать ни в одни ворота на этой улице. И по простой причине — ворот на улицу у домов не было. Все большие грузы шли с переулков, которых на короткой улице было великое множество и слева и справа. Сретенка удивляла еще и тем, что до сих пор, слава богу, не нашелся в городе лихой реформатор, который эту улицу со старым, уютным, но не очень прогрессивным названием переименовал бы на чью-нибудь фамилию.

Джемперов в том магазине он уже не застал. Пошел по Сретенке обратно пешком и, дойдя до бульварного кольца, приостановился. Домой идти не хотелось, хотелось побыть одному. Пока шел по Сретенке, мысли вернулись к прежнему, к вчерашней встрече… Нет, он не розовый, не робкий. Но, может быть, все же не тот, что показался. Захотелось увидеть еще раз. Что это изменит? Нет, что-то изменит…

И простая: мысль: возможно, он всегда обедает в том ресторане? Из автомата, чтобы Ольга не беспокоилась, позвонил о том, что придет домой позже.

Войдя в зал, от двери оглядел присутствующих, но, конечно, сразу всех не различишь. Надо занять место. Невольно пошел в ту сторону, где они с Ольгой были вчера. За их столиком, как ни странно, сидел вчерашний высокий автомобилист. Хотя что же странного — он же вот тоже пошел в этот угол.

— Здравствуйте! Вы разрешите?

Тот встретил Григория радушно, как знакомого — видимо, одному скучно было сидеть. Григорий заказал сто граммов водки и баранью отбивную. Как всегда, водку принесли тут же, а отбивную надо было ждать. В ожидании, под разговор, Григорий налил рюмку и стал понемногу потягивать из нее. Место было удачное — лицом к залу, и он, поддерживая разговор, принялся методично, столик за столиком, оглядывать немногочисленных посетителей.

А разговор зашел неожиданный — о зависти. Впрочем, между малознакомыми людьми, да еще за ресторанным столиком, разговоры почти всегда неожиданны. Мостики с одной темы на другую перекидываются тут легко, а у каждого человека всегда есть в запасе какие-то непоколебимые мнения, которые хочется объявить новому, свежему слушателю.

Вчера им с Ольгой седоусый собеседник высказал свое мнение о постройке дорог, сегодня же Петр Игнатьевич (они успели представиться друг другу и назвать свои занятия — собеседник оказался не автомобилистом и не дорожником, а ученым-садоводом) поведал о своих убеждениях по другому вопросу.

— Говорю под свежим впечатлением, — сказал он, потрагивая белые кончики усов. — Вот тут, на вашем месте, только что были и ушли двое приятелей. Один рассказывал другому о своей удачной диссертации, как ее хорошо приняли, что о ней говорили оппоненты. И так далее… Но с кем он делился радостью? С приятелем? Нет, с завистником. Да с каким! Самого забавного сорта!..

— Они что же… бывают разные? — спрашивая, Григорий поглядывал в зал.

— Именно! — Петр Игнатьевич, как и вчера, наставительно поднял палец. — Да вы сами вспомните! Их бывает три вида. Первый — так сказать, «нормальные», которые молча переживают свое не очень красивое чувство. Это — малоинтересно, обычно. Вот второй и третий вид — любопытнее. Это отклонение от нормы в одну и другую сторону. Полярные, так сказать, формации. Второй вид можно назвать «разжигающий» или «пью чашу до дна». Как это происходит? Человек не только внимательно слушает о чужих успехах, но, представьте, еще и расспрашивает о подробностях! Ему надо знать все! Он хочет выпить горькую чашу до дна! А зачем?

— Это какой-то мазохизм! — сказал Григорий, принимаясь за поданную котлету.

— Не совсем. Я помню, одного такого спросил: зачем? Он откровенно ответил: «Если я не расспрошу о чужой удаче подробно, во всем объеме, то я воображением могу представить гораздо большее! А это будет мне еще более горько!» Видите, какие тонкости самозащиты!.. Но этот вид завистников — редкий. Самый же распространенный вид — это третий. И самый забавный, идиотский, хотя к нему прибегают другой раз и умные люди. Назвать его можно: «Я ничего не слышал». Он полная противоположность «чаши до дна». Там ее пьют до дна, а тут притворяются, что ее вообще не видят. Как они это устраивают? Вы начинаете человеку говорить о своих успехах — скромно или нескромно — например, о том, что вас завтра собираются назначить фельдмаршалом, а ваш собеседник уныло молчит, ничего не спрашивает, ничему не удивляется, а потом оживленно замечает: «Да, интересно! А знаешь, сегодня передавали по радио, что завтра во второй половине дня будет дождь»…

— Забивает? — Григорий улыбнулся.

— Да. Или своим угрюмым молчанием или вот какой-нибудь ерундой. У вас, конечно, пропадает охота дальше говорить. А это ему и надо — подальше от чаши!.. Вот и за этим столом перед вашим приходом то же самое было. Тот ему радостно про свою диссертацию, а у другого скука на лице, безучастие. А подали им в это время суп с кореньями, так он начал морковку в супе громко расхваливать!

Во время разговора Григорий все поглядывал в зал. Молодца того самого не замечал. Были на примете две-три спины, каждая из которых могла оказаться Виталием Ивановичем.

Как только садовод окончил свой рассказ, Григорий, проговорив: «Простите, я сейчас», — прошел к стойке буфета, который был на противоположном конце зала. Взяв там папиросы, пошел обратно, поглядывая на тех, которые раньше были видны со спины. Нет, не то…

— Все это верно, Петр Игнатьевич, — сказал он, усаживаясь на прежнее место, — но что касается человеческих чувств, мы можем только констатировать: есть или нет, а изменить ничего не можем. Завистник как был — так и остается. Или вот… ревность, например. Или тщеславие, эгоизм… Как от них человека избавить?

— Да, тут ничего не попишешь! Это все, как говорится, от бога. Однако, согласитесь, разум, воспитание, самодисциплина это «божеское» обуздать может.

«Это все от бога! — повторял Григорий, идя по Манежной площади. — Все от бога… Что есть у меня на душе — все останется. Наверно, и в этом, как у зависти, существуют разные виды. Приведись Петру Игнатьевичу разбирать, он, может, тоже отнес бы мое к какому-нибудь самому глупейшему виду… Но со стороны легко рассуждать…»

Григорий вдруг вспомнил рассказанное когда-то Ольгой. Она тогда жила в коммунальной квартире. Однажды тот вошел к ней, не постучавшись. Она была не одета и рассердилась. «Подумаешь!» — сказал он.

Тогда в пересказе Ольги это было грубо, и только. И поскольку само это лицо было тогда Иксом, то и эта грубость была отвлеченной. Сейчас же, вспомнив это рассказанное, Григорий увидел всю сцену —