Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин

быть студентом перед студентами, перед знакомыми. Он не хочет быть студентом передо мной! Вы не знаете мужчин. Это ужасные люди! Им обязательно надо главенствовать — или по положению, или по заработку… А тут вдруг студент со стипендией!

Арсений, не соглашаясь, качает, головой, но неловкая улыбка проходит по его полным, румяным губам.

— Ну, положим, я буду еще работать!

Он торопливо, но стараясь сделать незаметно, одергивает узкий ему в груди пиджак и смахивает с брюк пепел папиросы.

И когда она входит в комнату, он, уже не таясь от гостя, поспешно идет к ней — большой, быстрый, с ожидающим, будто они долго не виделись, лицом. На ней темно-зеленое домашнее платье, над чистым, открытым лбом высокие светлые волосы. От свежего весеннего воздуха у нее рассеянный, чуть возбужденный вид. Она, не глядя, передает ему папку с тесемками и плетеную сумку, но, когда он берет их, в ее глазах блестит на миг тот же ожидающий встречи, живой и неутаенный свет.

ВСТРЕЧА С МОЛОДОСТЬЮ

Машина выехала на прибрежную улицу: слева шумела река, справа, прячась в глубине садиков, стояли низкие, со стеклянными верандами дома.

— Сейчас будет гостиница, — сказал шофер. — Вы забросьте чемодан и ждите меня у калитки. На обратном пути я вас подхвачу на шлюз, — он посмотрел на часы. — До торжественного открытия еще пятьдесят минут осталось… Вам, конечно, интереснее заранее быть.

— Спасибо, — ответил Феоктистов. — Вы меня не ждите. Я уж сам как-нибудь. С дороги надо умыться, чаю попить… Жара ужасная.

В прохладном вестибюле гостиницы женщина в синих тонких брюках, волнуясь, спрашивала по телефону, почему открытие шлюза будет вдруг на час позже. Проходившие мимо двое мужчин с влажными после умывания лицами, прислушавшись к ее разговору, заспорили, успеют ли они на открытие, если пойдут купаться на реку.

И рыженькая, с веснушками на остром носике девушка, которая провожала Феоктистова в номер, спросила:

— Вам вторую подушку сейчас дать или когда со шлюза вернетесь? А то наша кастелянша уже ушла на открытие.

Феоктистов с наслаждением снял пиджак, провел ладонью по полной шее и грузно опустился на стул.

— Я вижу, что открытие шлюза для вас событие! — улыбаясь, сказал он и озорно покосился на рыженькую. — Хотите, Ниночка, я вас удивлю, озадачу? Я на шлюз не поеду! Повидал я их… Не за этим я приехал. Поэтому, если можно, давайте вторую подушку сейчас.

Через час, когда Феоктистов умылся, попил чаю и, сняв ботинки, лежал на кровати, с улицы послышался шум подъехавшей машины, а в вестибюле — голоса, топот ног. Машина отошла, и за колеблющейся от ветра оконной занавеской голоса, затухая, пропали.

В гостинице все смолкло, наступила тишина и, как всегда в безмолвии, стало немного грустно. Но прошло минут пять, и снова подъехала машина, снова в вестибюле раздались голоса и шарканье ног. На этот раз уехали не сразу: кто-то возвращался в комнаты, что-то, судя по тяжелым шагам, тащили. В номер, блестя карими глазами, вбежала рыженькая Нина.

— Товарищ приезжий! — быстро проговорила она. — В грузовике свободно, и могут вас взять… Я сказала, что в гостинице вы остались один-единственный… Поскорее, а я скажу…

И она убежала. «Не поверила, дурочка, что я не поеду!» — подумал Феоктистов и, помедлив, улыбнувшись, стал не спеша надевать ботинки.

Машина была подана под буфет. В кузове стояли ящики с пивом, с хлебом и еще с чем-то, закрытые клеенкой. Когда Нина подвела Феоктистова к грузовику, женщина в белом переднике, сидящая рядом с шофером, взглянув на представительную фигуру приезжего, вышла из кабины, уступая ему место. Феоктистов было запротестовал, но Нина, как старому знакомому, шепнула ему: «Ничего, ничего, она помоложе вас!»

У въезда на плотину грузовик задержали: путь был пока одноколейный, а машины, как передали по телефону, уже вышли с левого берега. Однако шоферы автомобилей, скопившихся у въезда, гудя сиренами, понуждали пожилую женщину в выгоревшей военной гимнастерке открыть шлагбаум — тонкую полосатую жердь.

Ближе всех к жерди стоял грузовик какой-то киногруппы; в нем все двигалось, мелькало, кричало. Из него выскочила женщина, которую Феоктистов видел в гостинице, — теперь на ней было рабочее парусиновое платье — и побежала к дощатой будке. Переговоры со сторожихой, видимо, ни к чему не вели, и на подмогу к женщине из грузовика выпрыгнули еще двое с целлулоидными козырьками на лбу. Для убедительности они захватили с собой кое-что из аппаратуры: желтый треножник и кругловатый, серебристый, весь как бы сучковатый от объективов и окуляров предмет. Было видно, как они потрясали треножником, сверкали линзами, но жердь не поднималась…

Феоктистов любил людей, преданных своей профессии, и потому невольно переживал состояние кинематографистов: на левом берегу, может быть, уже начинается шлюзование, а треножник и линзы находятся на правом!..

Но все кончается. Блестя ветровыми стеклами, показались встречные машины, шлагбаум поднялся, и все нетерпеливое, застоявшееся на правом берегу тронулось вперед.

Феоктистов проехал аванкамерный мост, началась неровная дорога по плотине, и он, ссылаясь на тряску, попросил шофера остановиться и вылез из машины.

* * *

Когда машина уехала, он еще яснее почувствовал, почему не хотел идти на открытие шлюза: он был бы там в шуме и не один… В Ленинграде же мечталось: шаг за шагом обойти, постоять, вспомнить… Так до войны ездил в Тулу: Николо-Завальская улица; забор, на который лазили за грушами; не доходя дома — телеграфный столб, молча и безжалостно ловивший их бумажные змеи; и, наконец, сам дом, конечно, и меньше и ниже, чем казался когда-то…

Феоктистов сошел с дороги и пошел вдоль бетонных «бычков», которые плавной дугой тянулись к тому берегу, откуда доносился гул народа, собравшегося у шлюза. У одного «бычка» он остановился: обращенная к правому берегу сторона «бычка» была вся мелко и часто избита пулями.

«Вот про этот, наверно, Константин писал…»

В письме говорилось, что один «бычок» оставили нарочно без ремонта, чтобы показать, как близко подбирались наши разведчики к правому, занятому тогда еще немцами берегу. Он посмотрел на это расстояние. Оно действительно было очень коротким, коротким для немецкого пулемета…

Феоктистов помнил по газетным фотографиям вывороченные, косые глыбы бетона, оставшиеся на плотине от немецкой взрывчатки, и казалось странным, что все то страшное уродство уничтожено, сглажено — плотина в прежней, памятной ему красе, а эти вот оспинки от пулемета оставлены…

— Чем, милый, любуешься?

К нему, не торопясь, перешагивая через доски и арматурное железо, лежащее у «бычков», подходил старик в брезентовом с капюшоном плаще, какие обычно носят сторожа и в котором, несмотря на жару, старик, видимо, чувствовал