Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин

— Ну хорошо! Хорошо! За что же мы выпьем?..

Мимо веранды, смотря в землю, прошла в черном платке дачная хозяйка, и Лидия Васильевна, вдруг приподнявшись, секунду помедлив, окликнула ее:

— Евдокия Михайловна! Пойдите, пожалуйста, сюда… Вот с нами…

Когда был налит четвертый лафитник, как-то само собой получилось, что выпили за покойную Авдотью Алексеевну — так звали мать хозяйки. Поморщившись и концом черного платка вытерев губы, Евдокия Михайловна, не присев за стол, ушла. После нее наступило молчание — слышно было, как под шагами ушедшей, затихая, хрустит положенный на задних дорожках дачи новый щебень…

— У нас как-то в институте, — заговорила Лидия Васильевна, красивой полной рукой раздавая чашки с чаем, — был доклад о кибернетике… Уже, оказывается, изобретены машины не только подсчитывающие, а как бы думающие… Во всяком случае, они могут переводить с одного языка на другой… — Она опустила руку, посмотрела в сад, где уже ложились вечерние тени. — А вот люди умирают так же просто и так же нелепо, как и тысячу лет назад…

— Сколько ей было лет? — спросила Вера Ивановна.

— Семьдесят шесть.

Не оставляя сигареты, мешая дым с чаем, Вера Ивановна отпила из чашки.

— В сущности, как мало! — сказала она. — Простой базарный гусь, если его не трогать, доживет до ста лет!..

Мимо ограды дачи проехали на больших мужских велосипедах две маленькие девочки. Не доставая до седел, они, стоя на педалях, болтались между седлом и рулем, беспрерывно щебеча тоненькими голосами и вскрикивая от смеха.

Проводив их глазами, Григорий Петрович сказал:

— Такими вещами, как долголетие или борьба с опасными болезнями, должна заниматься не та или другая страна, а все человечество! Но, увы, большая часть человечества занята сейчас, извините, малопочтенной деятельностью — выделкой и накоплением оружия… В этом все дело! Конечно, работают и над всякими, так сказать, «штатскими» проблемами, но вполсилы! В четверть силы! Вроде наших, если помните, ширпотребских цехов, что появились после войны. Тут, скажем, громадный, великолепный, многокорпусный завод тракторов и комбайнов, а во дворе, в дощатом полутемном сарайчике, мастерят детские коляски… Две-три штуки в неделю… И что же в итоге? И сами «штатскими» делами они плохо занимаются, и другим мешают!.. Нам, например…

Вера Ивановна усмехнулась.

— Вы ругаете общеизвестное! Ну что же, я тоже могу к вам присоединиться. — Она помедлила. — Но в данном случае накопление оружия тут не при чем! Мечта о долголетии, — Вера Ивановна решительно постукивала мундштуком о пепельницу, — это тысячелетняя мечта человечества! О долголетии мечтали, для него составляли рецепты и эликсиры еще тогда, когда никаких милитаристов не существовало, когда войны вспыхивали крошечные и главным были, как вы их назвали, «штатские» заботы — сиречь обыкновенная мирная жизнь… И все же, несмотря на это… то есть, я хочу сказать, несмотря на то что ничто человечеству не мешало, все же вопрос о долголетии, начиная с глубины веков и до сегодняшнего дня — с этим вы согласитесь! — не продвинулся вперед!.. Гуси и тогда и теперь были впереди!..

— Ах, Вера Ивановна, не стоит человечество упрекать в лености и бесталанности, — сказал инженер. — Мы потому, простите, такие умные и самоуверенные, что пользуемся плодами науки, разработанной предыдущими поколениями… Хотя бы из вежливости им надо сказать спасибо… Поверьте, что ни спутников на небе, ни «думающих машин» не было бы без них…

Григорий Петрович резко отодвинул чайную чашку, откинулся на стуле, и он затрещал под его большим телом.

— Но вот теперь, — продолжал он, — когда наши знания достигли такого уровня, что уже можно всерьез заняться оздоровлением человечества, можно дать ему долгую жизнь, в это время в конгрессе встает добрый дядя, докладывает, что на вооружение истрачено уже двести миллиардов, и просит еще… Двести миллиардов! Ведь это не только материальные ценности, выброшенные на ветер! Это еще затраченные знания, смекалка, находчивость, бессонные ночи изобретателей, исследователей, открывателей! Это игра ума, когда рождаются гениальные открытия!.. И они рождались, но, увы, не для человечества, а против него! — Инженер длинным пальцем зачеркнул что-то в воздухе. — Вот почему ваша Авдотья… Алексеевна не задержалась на земле…

Лидия Васильевна заметила у Григория Петровича складку у рта, которая появлялась, когда он волновался, и, чтобы отвлечь его, она сказала:

— А вот когда я была в Абхазии, у нас через дорогу жил старик ста пятнадцати лет…

И разговор, помедлив, перешел на знаменитых кавказских старцев, потом передвинулся ближе к побережью — к домам отдыха, где жили, к пляжам, где купались…

Было уже поздно, когда встали из-за стола, однако Григорию Петровичу можно было не спешить с отъездом. Вера Ивановна, сославшись на срочную работу, ушла к себе.

Солнце уже село, но закатное небо, усеянное перистыми облаками, было ярко-огненного цвета, того цвета, который в это время держится несколько минут, освещая все вокруг, как заревом. Евдокия Михайловна и толстенькая Маша собирали у себя в садике чай, и белый чайник, стоящий на самоваре, от необыкновенного неба был пунцовым, словно из самоварной трубы вырывалось пламя.

Григорий Петрович, перекинув через руку свое темное, длинное, недавно охаянное Лидией Васильевной пальто, подошел к выходу. Сейчас, стоя во весь рост на маленькой веранде, он казался еще выше.

— Ну хорошо, — сказал он, — а проводить меня на станцию вы без Веры Ивановны можете?

Лидия Васильевна, радуясь его словам, тихо засмеялась. Она посмотрела на него снизу вверх — любяще, внимательно.

— Могу… И даже не сразу на станцию, — проговорила она, дотрагиваясь до его большой руки, — а еще зайдем, тут недалеко, и нарвем черемухи вам на дорогу…

* * *

Когда Лидия Васильевна, проводив гостя, вернулась домой, у темной калитки ее встретила Евдокия Михайловна. Они постояли молча, не зная, о чем говорить. Евдокия Михайловна смотрела на дорогу, по которой сегодня утром унесли ее мать… Сейчас на эту дорогу то слева, то справа ложились желтые, веселые квадраты света, падающего из освещенных открытых окон дач, и в вечерней тиши слышались оживленные голоса людей, патефонов, радио…

— Так вот она, жизнь, и идет! — помолчав, глухо сказала Евдокия Михайловна. — Одно кончилось, другое начинается… — Она обернулась к Лидии Васильевне. — Или вот меня взять: надела тетя черный платок и, думаете, ничего не видит… Нет, вижу! С уважением он к вам относится, любит… — Евдокия Михайловна двинулась от калитки. — А наволочки, что просили, уже постирала, сушатся, завтра подам…

— Спасибо.

И, лежа той ночью в постели, вспоминала весь тяжелый, беспокойный сегодняшний день — и утренние похороны, и вот недавний невеселый разговор за чаем, — и из всего увиденного, услышанного, как бы поверх всего, донеслись до