Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин

И она заснула счастливая.

ЛЮБИМОЕ ДЕЛО

В сорок седьмом году я приехал на Днепрогэс, который тогда восстанавливался. Группа литераторов взялась написать очерковую книгу об этом. Мария Михайловна Шкапская приехала ранее меня и уже вся погрузилась в работу. Я же ходил, смотрел, расспрашивал и с тоской думал о том, что у меня ничего не получится, ибо взялся не за свое дело. Очерков я не писал — может быть, всего-то за долгое время их было написано два-три, — и у меня было ощущение напрасных усилий, напрасной поездки. Правда, через два года, когда начала вырисовываться повесть «След человека», все увиденное, услышанное, пережитое на Днепрогэсе очень пригодилось, но это было потом, а сейчас пока что томили сожаление, досада…

И как-то так получилось, что об этом-то — о труде не по душе — мы и разговорились с молодым инженером-теплотехником, приехавшим сюда на работу по какому-то монтажу и из-за гостиничной тесноты жившим в одном номере со мной.

Мы с ним установили, что людей, занятых не «своим», а значит, и нелюбимым делом у нас не так уж мало, хотя, казалось бы, именно в наших условиях легко выбрать работу по сердцу, по призванию.

— Начнем с простых дробей! — сказал инженер. — Человеческая жизнь состоит из трех частей: работа, отдых, сон. Ну, сон считать нельзя — это не жизнь. Значит, остаются две части. И вот представьте, что половину жизни, половину дня ежедневно какой-то человек занят черт знает чем! Чем-то тошным для себя, нудным, не интересным… Зачем, спрашивается? Только из-за денег?

И мы долго бранили этих, занятых нудным, неинтересным. Бранили дружно, ибо были согласны с тем, что надо искать работу по душе, а эту отдать тому, кто в ней найдет интересное для себя. Дружно славословили любимый труд — какая это радость в жизни…

Так как говорить об одном, и том же в два голоса не очень увлекательно, то я возразил:

— Это все, конечно, верно, но согласитесь вместе с тем, что ведь существуют такие занятия, к которым не может быть ни любви, ни призвания…

— Бывает, конечно… Но бывает и другое: такая работа не нашла еще «своего» человека, — инженер помедлил, улыбнулся. — Вот, помню, был любопытный случай с моей кандидатской диссертацией…

И он рассказал, что с работой этой постарался — диссертация у него получилась увесистая, страниц в двести. Перепечатать ее пришлось почему-то в семи экземплярах («У нас ужасно любят копии! — сказал инженер. — Я недавно отдавал ботинки в починку, так квитанцию мне писали под три копирки — в четырех экземплярах!»). Ну, семь так семь — прекрасно перепечатанных, на хорошей бумаге, в твердых переплетах. Все готово — только завернуть и нести в высокие инстанции…

Но тут инженер вдруг с тоской вспомнил: латинские буквы-то не вписаны! В диссертации было немало формул, а в формулах латинские буквы, которые машинистка не могла, понятно, напечатать, и их надо было вписывать от руки… Бог ты мой! Будущий кандидат ужаснулся: ведь одну и ту же латинскую букву надо будет семь раз разносить по экземплярам! А букв-то сколько? Сколько букв!.. Трудно было представить себе более нудный, кропотливый и бездарный труд! Да еще с его куриным почерком…

— Поговорите с Ниночкой, — сказали инженеру в лаборатории. — Может быть, она согласится. Ей деньги нужны… И почерк хороший.

Господи! Он готов был заплатить что угодно, лишь бы не делать самому эту муторную, адскую работу!

Ниночка внимательно выслушала то, что ей надлежит сделать, наморщила свой розовый лобик, подумала, спросила: можно ли не спешить? — и согласилась.

Через четыре дня она представила свою работу в самом лучшем виде, получила с будущего кандидата оплату с большой надбавкой, и диссертация была благополучно сдана на рассмотрение.

А через неделю Ниночка встретила в коридоре своего работодателя и, смущаясь, спросила:

— Михаил Васильевич, не будет ли у вас или у ваших товарищей еще такой же работы?

Видимо, Ниночке очень нужны были деньги, раз она соглашалась вторично на такое унылое, тягостное занятие. Но такой работы не было на виду. И слава богу, что не было — была другая…

— Я сейчас, Ниночка, дописываю одну отложенную статью, — сказал инженер. — Как будет готова, я могу вам дать ее перепечатать. Если вы согласны…

— Спасибо! — вежливо ответила Ниночка. — Но если вы, Михаил Васильевич, услышите, что кому-то надо внести в диссертацию что-то от руки, то я очень прошу вас…

— Неужели вам это понравилось? Не верю!

— Ну что вы! Это было интересно, приятно, — лицо у Ниночки осветилось. — И серьезная, важная работа была! Сами посудите: что вы мне дали? Семь экземпляров диссертации, которые, в сущности, никакой еще ценности не представляли. Ведь формулы-то без латинских букв были непонятны, недействительны!.. Так сказать, дали полуфабрикат… А вот после того как я заполнила буковками все пустые места — вся ваша работа заиграла! Заблестела! Стала тем, чем она должна быть. И все это я… Разве это не удовольствие!.. А сам труд был легче легкого: вписывай буковки, и все! Легко, а как важно, что они вписаны!.. Ну, я не знаю, как вам объяснить… Ну, как последняя отделка, что ли… Ну вот, стакан вымыли, вытерли, а он мутноватый. А вот вытрешь его сухим полотенцем еще раз и еще раз, и он как алмаз — сияет…

— Я всегда вспоминаю эту Ниночку, — сказал мой сосед по гостиничному номеру, — когда кто-то говорит, что не нашел любимого труда или что не каждый труд можно полюбить…

НАСЛЕДСТВО

Не открывая еще партсобрания, Петр Анисимович оглядел зал и негромко спросил:

— Саватеев тут?

Никто не отозвался. Тогда из первых рядов смешливый приземистый фрезеровщик Любашин быстро сказал:

— Ему, Петр Анисимович, сейчас не до этого! Он наследство получил…

Парторг поднял черные брови и посмотрел на Любашина: что за шутки! Степенный Осадченко из инструментального цеха, сидящий во втором ряду, понял удивление парторга по-своему: не верит наследству. Неловко улыбаясь, он приподнялся на стуле.

— Верно, Петр Анисимович, верно! — сказал он. — По всей форме… Тетка в деревне умерла, вот и оставила…

— Так неужели Саватеев из-за этого не пришел? — спросил Петр Анисимович, смотря теперь на Осадченко.

— Этого уж я не знаю… Тут должен быть.

В левом углу задних рядов стих говор, послышался шум отодвигаемого стула и показался вставший из рядов человек лет сорока, высокий, сутуловатый, с очками, поднятыми на большой лоб.

— Кто там мое имя всуе произносит? — спросил он.

— Так что же ты,