Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

Артемьев — рекордсмен по получению писем. Шлют ученицы, шлет жена. В конвертах она умудряется присылать ему носки, бумагу, пакетики кофе.

Черная Аня принесла Коблику показать стихи. Я просмотрел кое-что в ее тетрадке. Стихи слабые. Хорошо только то, что переписано из Блока, Цветаевой и «Жди меня» — Симонова.

Говорить с Аней трудно, утомительно, она выворачивает наизнанку, обнажает свои душевные язвы.

Все, что выписано у нее в тетрадке, касается любовных мук, «роковых поцелуев», разлук и душевных ран. Но есть и забавное, вроде:

Боже, для себя я ничего не прошу.

Дай только моей маме хорошего зятя.

Есть и такая цитата без указания автора: «Женщины созданы красивыми и глупыми. Красивыми, чтобы нас любили мужчины, глупыми—чтобы мы любили мужчин».

Когда Аня ушла, Коблик сказал о ней:

— Ее тактика напоминает немецкую: она бросается то в одну сторону, то в другую, чтобы нащупать у кого-нибудь слабое место. Сегодня держали оборону вы.

30 октября.

Последние цветы, которые я видел на поле, перед снегом, уже поврежденные морозом: лютики на лужайках и мелкая, лечебная ромашка, густо покрывавшая брошенные пашни, забывшие, что такое плуг.

3 ноября.

После обеда Саша Королев подсел ко мне на койку (я прилег отдохнуть) и сказал:

— Привез тебе из седьмой гвардейской еще один случай для твоей летописи. Пускай почитают молодые командиры — пойдет на пользу. Вчера замполит третьего батальона Пучков на сон грядущий рассказал о себе. До того, как взяли его на политработу, он командовал ротой. Немцы выбиты с высотки артналетом, отбежали к лесу. Пучкову надо поднять своих бойцов и захватить высотку. Пучков поднимается во весь рост и кричит: «Все за мной!» Оглядывается назад — никто не поднимается. Второй раз командует, предварительно предупредил, что будет расстреливать тех, кто лежит. Опять никто не поднимается.

В это время немцы из станкового пулемета пустили очередь в Пучкова, он стоял во весь рост. Войдя в азарт, Пучков не реагирует. Тогда адъютант Пучкова вскочил и, толкнув его кулаком в затылок, свалил его в окоп и тут же сам упал, раненный в плечо.

Пучков сел на дно окопа и расплакался от своего бессилия поднять бойцов в атаку. Потом выскочил опять наверх, рванулся к высотке. Слышит, вся рота бежит вместе с ним, некоторые бойцы уже обогнали его, стреляют на ходу. Высотка была захвачена.

Губер повез свою «золотую улыбку» в Москву. Он возглавляет делегацию от нашей Ударной на Октябрьском празднике. Мы очень рады его отъезду. В избе вдруг стало необыкновенно просторно. Нет безудержной болтовни и медленной пытки при помощи «золотой улыбки».

Однако недолго продолжалось наше благополучие. Явился Урюпин, тот самый, с которым мы в деревне Рыто так бурно праздновали Первое мая у военкома Смолянова. Теперь он замещает у нас Губера. Утомленный, нервный, напряженный, он принес с собой нервозную суету. Он сам понимает, что не может справиться со всеми делами, торопится, мечется и кричит. У него маниакально-навязчивая манера во что бы то ни стало доказать, доконать, добиться, чтобы его поняли, заставить кого-нибудь отказаться от ошибочных, по его мнению, мыслей. Это очень навязчивый, утомительный агитатор. Он уязвлен тем, что не мог доучиться, и вот выбивается наверх, тащит самого себя за волосы. В нем очень много хорошего, но неуверенность в своих силах лишает его ровного, устойчивого настроения. Это два разных человека в одном. Один — когда он равноправный с нами товарищ, другой — когда становится нашим начальником. Тогда он перестает смеяться, крайне напряжен.

К сожалению, у него негибкий ум. Он многого просто не в состоянии понять,— мыслит предвзято и прямолинейно. К тому же он плохо видит в сумерках — это его раздражает. Один глаз у него был оперирован — попала на заводе, когда он был еще слесарем, стальная стружка. Зрачок после операции не в центре — это вертикальная, как у кошки, щель.

Позвонил Куницын — приказал Урюпину и Коблику написать проект приказа к 25-й годовщине Октября. И вот Урюпин не нашел ничего лучшего, как перепоручить это дело мне.

Спасибо Коблику—написал приказ без меня. Мне мешают внутренние тормоза, естественный протест против стандартных слов официальных документов. Коблик в таких делах незаменим. Он очень опытен как член партии, у него зрелый мыслительный аппарат, и он никогда не ошибается, когда дело идет о политических формулировках.

Вечером мы сидели с Кобликом около светильника — читали. Неожиданно вошел Куницын. Это его первый приход к нам в Шутовку, хотя мы здесь уже несколько месяцев.

Расспрашивал, в каком состоянии история. Говорил, чтобы за основу я взял его итоговый доклад. Итоговый доклад — горькая правда. Из этого я делаю вывод, что от меня хотят правдивой истории.

Я чувствую, что у начальства растет интерес к моей работе. Коблик предполагает, что они надеются найти в ней оправдание: история, мол, поймет и не осудит.

6 ноября.

Первый мороз. Грязь скована.

Утром я ходил на свое любимое болото. Клюква вмерзла в мох. Чтобы взять окаменевшую ягоду, надо сломать вокруг нее оледеневший мох. На кочках остается глубокий след от сапог — промерзший сверху мох проламывается и не поднимается больше.

Не могу читать в газетах и журналах очерки и рассказы. Все мне кажется не то и не то. В чем дело? Моя ли это усталость, мое ли настроение, или я прав: надо что-то ломать и писать совершенно по-новому?

Коблик читает очень много, но со мною согласен.

Но как «по-новому»? Не знаю! Очень трудно будет найти то, что нужно. Я уже предвижу все мои муки. Они начнутся, как только на нашей земле станет тихо и я сяду к письменному столу.

К нам пришла новая, 23-я дивизия с Карельского фронта. Довольно полнокровная — 9651 человек.

Меня заинтересовал возрастной состав — много ли людей в моем возрасте:

1922/23— 865; 1902/6 —925;

1917/21 — 1952; 1897/1901 —144;

1912/16 — 2471; 1897/старш,— 7.

1907/11 — 2019;

Таким образом, из всей дивизии в моем возрасте человек двадцать — тридцать.

Еще одна смерть... Погиб Федор Чистяков.

Говорят, будто бы смерть какая-то непонятная, неумная, случайная.

Не могу дождаться Сашу Королева. Он как раз был в лыжном батальоне — должен знать о Чистякове все. Пойду к нему навстречу — не могу сидеть на одном месте, не могу.

С Королевым мы сошлись — лоб в лоб — возле Рябкова,— я прошел до встречи с ним двенадцать километров. Он с первого