Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

Я бы с наслаждением выпил стакан сладкого чая, можно и коньяку две ложки в чай. Но я постеснялся говорить о своих вкусах. Правда, генерал уже забыл о кофе. Он вдруг сказал с дружественной, товарищеской горячностью:

— Капитан, голубчик, не будем заниматься самобичеванием. Вам, вероятно, кажется, что пролитая здесь кровь и тонущие в болоте раненые — все это результат преступных ошибок. Ничего подобного! Несмотря на ошибки и неудачи, мы с вами делаем великое дело. Это наш фронт сорвал план немцев окончательно окружить Ленинград. Это мы с вами заставили немцев перебросить из Западной Европы шесть дивизий на помощь группе «Север», а ведь эти дивизии до зарезу нужны Гитлеру на юге. Как бы ни были слабы наши удары по коридору, но они сковывают крупные силы немцев, не говоря уже о том, сколько их мы перемололи. А то они обрушились бы на наш юг. Мы с вами сорвали наступление немцев на Осташков. Совесть наша чиста. Так что пейте, капитан, кофе со спокойной совестью, можете даже добавить коньяк,— в соединении с кофе он не должен угнетать. Сейчас я прикажу адъютанту.

Но, сказав это, он по-прежнему не сдвинулся с места и надолго замолчал. Я не мог больше вынести молчания в полной темноте и сказал о своей поездке. Узнав, что мой путь лежит через Москву, генерал резко скребанул ножками стула по полу и мгновенно встал.

— Вас не обременит передать моей дочери письмо?

Прежде чем я успел ответить, вспыхнула лампочка над его рабочим столиком. Он, должно быть, уже и не слышал моих слов. Начал он писать так стремительно быстро, словно боялся опоздать. Но постепенно успокоился и даже забыл обо мне. Во всяком случае, когда минут через двадцать я пошевелился и под моим стулом скрипнула половица, он вздрогнул. Глаза генерала были увлажнены, и выражение лица у него было такое, что я согласился бы сидеть еще сколько угодно, только бы доставить ему эту редкую радость: из рук в руки передать дочери фронтовое письмо.

2 декабря.

Сначала в дороге лопнул карданный вал почтовой машины, на которой я ехал. До Осташкова не доехали пятьдесят пять километров. Глубокая морозная ночь. О попутных машинах и думать нечего. Ночевать на кожаных мешках в кузове, в одной шинели и в кирзовых сапогах? Еще в детстве у меня были подморожены пальцы на ногах и пятки. Единственное спасение — шагай, Вячеслав! До ближайшего контрольно-посадочного пункта на перекрестке километров десять, не больше.

И вот я заскрипел, захрустел сапогами по мерзлой колее дороги, под луной, стоящей почти в зените. За спиной у меня огромный рюкзак и скатанное одеяло под локтем, а вокруг сказочно-прекрасная ночь. Яркая луна не отнимала зимнего блеска от огромных звезд. Русская сказка. Нет только серого волка с Иваном-царевичем и Марьей-красой.

Но почему-то все время мерещились девичьи голоса. Казалось, что они где-то совсем близко. Может быть, это игра легкого ветра в тугой хвое сосен?

Я изнемогал под тяжестью мешка. Снимать его каждый раз было мучительно, и я садился для отдыха под косогор, мешок ложился на откос, и можно было облегчить плечи, не снимая его. Несколько раз во время такого отдыха засыпал. Меня будил мороз — было не меньше 15 градусов. Наконец я добрался-таки до регулировщика, и он остановил для меня на развилке дороги грузовик.

В пустом кузове, на голых досках, я едва не отморозил ноги. Не помню, чтобы когда-нибудь мне было так холодно. От трудного перехода я был мокрый, как мышь, а тут, в открытой машине, несся под пронизывающим ветерком.

Низкорослый, спящий Осташков. Три часа сна у злой, глупой хозяйки в нетопленном доме, который указали мне в комендатуре. Ни за какие деньги она не согласилась мне согреть среди ночи кипятку. Не позволила лечь на пустовавшую у нее вторую кровать и ничего не постелила на пол. От презрения к ней я не сделал то, что, вероятно, обязан был сделать каждый военный человек — не лег против ее воли на пустую кровать. Впрочем, может быть, я начал понимать, как горька жизнь этой несчастной женщины, если она оказала мне такое гостеприимство.

На полу я не мог согреться даже под шерстяным одеялом. Утром чуть-чуть нагрел по очереди носки в теплой струйке воздуха над керосиновой лампочкой. Какое же великое благо фронтовая землянка, где «бьется в тесной печурке огонь»!..

Вокзал в Осташкове полностью разбомблен и разбрызган, как лужа, во все стороны. Комендант станции живет и работает в блиндаже. В Осташкове погибло больше двух тысяч жителей. Многие умерли от голода. Сволочи немцы, все это сотворившие, узнав, что в городской столовой нет ложек, для издевки сбросили с самолета алюминиевые ложки.

Наконец я в вагоне, в теплушке. Но никакой уверенности, что теперь-то все пойдет гладко. Все было бы ничего — не виси у меня за спиной чудовищный мешок с драгоценным пайком на дорогу, который во что бы то ни стало надо довезти до семьи.

Бологое. На узловой станции никаких признаков бомбежки. Получил на вокзале первый обед в пути. У входа дети просят хлеба, взрослые пытаются проскочить в самую столовую, чтобы там выскрести то, что остается на дне тарелок.

На вокзале и в поезде — образцовый порядок.

И вот Москва — ночная, лунная, пустая Москва, с пустынными перекрестками без светофоров...

Грустно. Мои родные на Чистых прудах — мама, старший брат Саша и сестра Аня — постарели и осунулись. Весной голодали, скудно с питанием и теперь. Никогда бы не мог подумать, что Саша и Аня так постареют за десять месяцев. В общем, больше всего пострадали старики.

Моя комната — тоже нерадостное впечатление: пусто, голо, мертво. Нет ощущения возврата в родной дом: вынуто сердце — здесь нет моей семьи.

Улицы в Москве в образцовом порядке. Работают снегоуборочные машины. Девушки в военном обмундировании сгребают снег, скалывают лед на площадях и на мостах через Москву-реку. Однако улицы мертвы, потому что заколочены и замазаны витрины пустых магазинов. Довольно-таки оживленное движение, но все это не то. Яркая в первые дни войны, вычурная маскировочная раскраска зданий теперь грязнит стены домов, размыта дождями и облупилась.

На Арбатском рынке килограмм картошки и моркови — пятьдесят рублей, мясо — двести пятьдесят рублей. Два пьяных инвалида с нашивками за ранение клянут кого-то в бога и в мать за то, что продал им из-под полы воду вместо водки.

В клубе писателей — старики, отцы и матери писателей, ежащиеся от