Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

И над всем этим — мое стремление в Казань, где сын, где жена... Я жил эти два дня первичными, голыми, примитивными ощущениями человека, который ожидает встречи с семьей и почти суеверно боится, как бы она не сорвалась.

Всюду, где бы я ни был, меня преследовала мысль: прошлое невозвратимо — город, улицы, комната и люди, для меня близкие,— все будет иное, да и сейчас уже иное.

3 января 1943 г. Озерки.

Вот я и снова в армии. Штаб армии и Политотдел перебрались в лес под Бором, а наше отделение из Шутовки переехало в Озерки.

Товарищи боялись, что я не возвращусь. После того как политработу обследовал инструктор фронта и узнал о моей беспартийности, из фронта получена какая-то бумага обо мне. Может быть, речь идет о том, что нельзя числиться лектором ДКА, а заниматься совсем другим делом. (Петушков добился-таки, чтобы меня отчислили из редакции. Он прав.)

Опять полные откровенности разговоры с Кобликом. Сегодня изба холодная. Мы забрались на русскую печь, сохранявшую еще остатки тепла. Щели потолка над нашими головами шевелились и шептались — полно тараканов. Коблик жадно расспрашивал меня о Москве.

Я не скрыл от Коблика, как я был подавлен в Москве зрелищем бедствий, причиненных войной. Меня испугали изменения на Чистых прудах.

Кремль меня поразил, как только я вышел на Красную площадь. Василий Блаженный и стена к Москве-реке — самое прекрасное место в Москве. Времени у меня было очень мало, но я не утерпел и обошел вокруг Кремля, а чтобы виднее было со стороны реки — шел даже по Софийской набережной, по ту сторону Москвы-реки. Оба золотых купола Ивана Великого и купола на всех соборах густо замазаны серой краской, словно на них напялены суконные чехлы. Маскировочная покраска всех кремлевских зданий — зловещие чернильные и коричневые пятна и треугольники, черные зигзагообразные трещины, бутафорская колоннада, ложные проемы окон и крыши там, где их никогда не было,— делает бесценные для нас сокровища кремлевского архитектурного ансамбля совершенно неузнаваемыми. Маскировка превратила и стены Кремля в беспорядочную россыпь низкорослых провинциальных домишек.

И, несмотря на все это, сейчас Кремль больше, чем что-либо, воплощал в себе для меня нашу священную Родину и смертельную угрозу, нависшую над ней.

Коблик неожиданно перебил меня и спросил:

— Вячеслав Александрович, а встречали вы когда-нибудь в своей жизни совершенно счастливого человека?

Мне было неприятно, что он так бесцеремонно оборвал меня. Я было хотел отделаться злой иронией, но потом вспомнил о сапожнике из Казани, простил Коблика и даже решил рассказать ему о нем.

Встретил я этого человека недели две тому назад, во время отпуска. Я приносил ему для починки валенки моего сына. Много лет тому назад, во время голода в Поволжье, за проповеди против изъятия ценностей из церквей он был под судом. Он рассказывал, что от него требовали, чтобы он своими руками принес чашу для причастия и другие вещи из золота и серебра. Он ответил, что не будет сопротивляться, но пусть они сами возьмут. Своими руками передать им священный сосуд он, священнослужитель, не имеет права, по его верованию зто будет святотатство.

Суд в его действиях не нашел контрреволюции и постановил поместить его на длительное лечение в психиатрическую больницу, как «помешанного на религиозной почве».

Потом его взяла на поруки жена. С помощью своих взрослых сыновей он выстроил крошечный домик на Сибирском тракте, против психиатрической больницы. Работает как сапожник, с избытком обеспечивает всю семью.

Трое его сыновей на фронте. Вестей ни от одного из них нет. Две дочери кончают курсы медсестер.

В суждениях о житейских, бытовых вопросах он очень здрав и прост: логика безукоризненная, но фундамент узкий, ограниченный фанатизмом.

По-народному верны и метки его суждения о быте, о людях, о повседневно-базарном. Он очень наблюдателен. Но в своих религиозных формулах убог и фанатически слеп. Великолепный знаток «Священного писания». Говорит на первый взгляд очень убедительно, и если добровольно приглушить в себе разум — кажется даже ясновидцем. Но вдруг какая-нибудь слишком уж резкая небылица разрушит иллюзию — и передо мною сидит на липовой дуплянке сапожника экзотический слепец, счастливый только потому, что он во всем видит лишь то, что сам хочет видеть.

По его верованию, скоро наступит конец света. Уже были все последние предупреждения людям от бога. Он посылал людям даже пророков, но ничто не помогло и не могло помочь.

Гитлер тоже — бич божий, посланный людям, как самое последнее предупреждение. Мы обязательно победим. (Сапожник подтверждает это яркими цитатами из Библии.) Но за победой последует неумеренная похвальба: «Мы сами победили! Победили без бога!» Затем—суд божий. И «царство божие на земле». Воцарится Иисус Христос. Все упростится. Фабрик и заводов не надо: каждому будет достаточно того, что он сделает своими руками. Основным трудом станет хлебопашество. Школ тоже не будет. Чему учить детей, если Высший учитель будет среди нас? Никакая канцелярщина тоже не нужна — «все такое будет выкинуто в помойную яму». Жизнь будет проходить в труде и в довольстве и в славословии господа бога.

Любопытно рассуждение сапожника о сроках войны. «Никогда господь не даст испытания сверх сил», а силы нашего народа очень перенапряжены, и долгою война быть не может. Он ждет ее окончания осенью.

Самое замечательное в этом фанатике—внутренняя удовлетворенность, беззлобие, душевное спокойствие, отзывчивость и простота. Все идет так, как оно должно идти. Он ни в чем не согрешил. Он выполняет свой нравственный долг. Ему ничто не грозит, наоборот — его ожидает вечное блаженство. К труду «в царствии божием» он уже готов.

Вот он и трудится в своей каморке, с внутренним веселием души «наваривает дратву» и подшивает валенки, приводит в «христианский вид» всякого рода растрепанную и разбитую обувку.

Странно, я думал, что мой рассказ о таком необычном чудаке приведет Коблика в восхищение или вызовет у него внезапный детский хохот. Но он поразил меня: когда я кончил, Коблик спал глубоким сном. В избе стояла мертвая тишина. Шевелились и шептались только тараканы.

У нас новый начальник Политотдела, Спиридонов. На днях ему присвоили звание полковника ( был бригадным комиссаром). Куницын, говорят, теперь тоже полковник.

Спиридонова видел всего один раз—представлялся ему после возвращения из Казани. По-видимому, сложный человек, может быть, даже с достоевщиной — сразу не разберешься в нем. По отзывам Перекалила, чрезвычайно самостоятельный человек, опытнее,