Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

При знакомстве нашем произошел такой казус. Урюпин, получив разрешение войти, стремительно, с радушной готовностью, с распахнутой душой перешагнул через порог и, протягивая Спиридонову руку, сказал:

— Здравствуйте, товарищ полковник!

В то же время я остановился у самой двери и отрапортовал стоя смирно:

— Писатель Ковалевский!

Спиридонов не принял руки Урюпина, оставил ее в воздухе и сказал ему:

— Я вас не знаю! — Обошел его стороной и поздоровался со мной за руку. После этого он сказал: — Никогда младший не должен первый здороваться со старшим — а вдруг тот не захочет?

В разговоре со мной он был очень благожелателен. Сказал, что меня опять зачислили в штат армейской газеты, чтобы дать мне возможность заниматься только историей. Я-то понимаю, что этот перевод связан с беспартийностью и с обследованием ДКА инструктором фронта.

Тут же Спиридонов сказал Урюпину, чтобы меня ничем не загружали,— я буду занят только историей — такое же распоряжение он даст редактору.

6 января. *

В Москве я сдал в Институт истории обе части истории Ударной армии: I. «Как мы били немцев под Москвой» и И. «Под Старой Руссой». Директор института Минц очень обрадовался моему приходу. Мы познакомились с ним в ту пору, когда я писал свой роман «Хозяин Трех Гор». Теперь Минц начал уговаривать меня написать историю 7-й гвардейской дивизии.

Я побывал в дивизии, это была моя первая командировка после поездки в Москву. У генерала Бедина, командующего дивизией, до сих пор живет тот самый «сержант Иванов» — мальчик семи лет, одетый в кукольное военное обмундирование.

Когда я беседовал с Бединым, в блиндаж случайно зашла женщина-врач из медсанбата. Узнав, чем я занимаюсь, она вздумала продемонстрировать передо мной этого ребенка.

— Смотри, что я сейчас тебе сделаю,— сказал я мальчику и вырвал из своей тетради чистую страницу. Мальчик жадно стал следить за каждым движением моих пальцев. Страстное желание увидеть улыбку на лице этого ребенка сотворило чудо: я вспомнил, как делают жар-птицу!

«Сержант Иванов» звонко расхохотался, когда увидел, как птица машет крыльями, если ее дергать за хвост и за грудку.

Этот случай заслонил от меня все подвиги дивизии. Я как-то сразу почувствовал свое переутомление от огромного вороха драгоценных материалов и понял, что у меня просто не хватит сил писать о делах 7-й гвардейской отдельно от истории Ударной.

На всех дорогах вблизи передовой то там, то здесь на снегу — кровавые следы. Это оставили свои пометки легкораненые, бредущие в медсанбаты.

10 января.

К нам прислали еще одного лектора: старшего политрука Лисаветского. Весьма неглупый человек, но злой ли у него ум или добрый — посмотрим. Очень сдержанный и даже какой-то затаенный. Он хорошо понимает, что его внешность не может располагать к себе, и старается скрасить ее постоянной улыбкой вежливости. Хочется сказать, что улыбка у него на изготовке — в любую секунду может быть повернута в ту или иную сторону: стать снисходительно-дружелюбной или же едко-иронической.

Лисаветский осторожно выжидает, как сложатся у него отношения на новом месте. Вид у него далеко не воинский. Черты лица резкие, он некрасив, безусловно, знает об этом и, вероятно, не может простить природе такой несправедливости. Он готов предъявить любому из нас добавочный счет за то, что мы получили бесплатно то, чего он лишен раз и навсегда. Каждый день подолгу возится с бритвой и брезгливо опрятен, но из-за невыгодного цвета лица всегда производит впечатление человека, плохо побрившегося. Нос — как у Ивана Грозного, брови нахмурены, нижняя губа слегка всползает на верхнюю. Господствующее выражение — скорбное, как будто он все время грустит о том, что род человеческий, в сущности, жалкое явление.

Сегодня утром этот человек, который знает меня всего несколько дней, неожиданно стал в ряд со всеми жаждущими исповеди. Вот уж никак не ожидал. Помогло удачное стечение обстоятельств: мы с ним остались в избе одни — все товарищи в командировке.

Удивил он меня тем, что сразу же обнажился: «До войны я работал в органах ГПУ». Зачем он это сделал? Чтобы я не боялся провокации: смотрите — здесь, мол, все начистоту? Не знаю. Но исповедь получилась своеобразная. О своей основной работе — ни слова. Самое главное Лисаветский оставил в резерве — в глубоком тайнике. Похоже на то, что он больше хотел узнать меня, чем найти облегчение в откровенной беседе. Это глубокая разведка под видом исповеди. Сам он объяснил свое поведение так:

— Я прочел ваш рассказ «Глеб»,— вот причина моей откровенности. Тот, кто до такой глубины понимает душу ребенка, отыщет и во взрослом человеке — даже под кучей мусора — замурованного в нем ребенка и поймет его.

Мы проговорили с Лисаветским всю ночь. Но чтобы решить загадку этого человека, нужно, чтобы он рассказал о себе все, начиная с младенчества. А на это он не пойдет, несмотря на видимую готовность раскрыться до конца. Нет, на это он не пойдет,— может быть, после этого он должен был бы протянуть руки и попросить: «Вяжите меня!»

Отец бил его в детстве. Когда он открывал отцу дверь, он всегда боялся, что получит от него удар по лицу. До сих пор, если он обращается к какому-нибудь новому человеку, ему всегда кажется, что его ударят.

— До войны,—сказал Лисаветский,— я часто был под тяжестью такой депрессии, точно на меня давил могильный камень. Я сам себе напоминаю искривленное дерево, которое росло в подземелье и тянулось к свету. А для моей жены мои раздумья были точно пятна проказы. Она хотела принимать гостей, бывать в театре на первых местах и так далее и тому подобное...

Оказывается, он музыкант. Почти кончил консерваторию по классу рояля. Он чувствовал себя рожденным для чего-то великого, и в его представлении ему всегда мешал средний человек.

— Должен вам признаться,— сказал он,— я читаю все меньше и меньше. Когда я читаю книгу — отношусь к авторам свысока. Я всегда чувствую, что объем их жизни, их опыт меньше моего. Только Лев Толстой не вызывает у меня таких мыслей. Мне импонируют люди с трагической складкой. Их трагедия происходит от столкновения со средними людьми—мещанством. Трение — это не только препятствие, оно и условие для движения вперед. Если бы колеса паровоза были абсолютно гладкими, они буксовали бы и поезд не двигался бы с места. Но бывает другое препятствие — рельс, положенный под колеса. Средний человек