Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

Отмолчаться от него невозможно. Он искусно инсценирует спор, провоцирует его. Если соглашаешься с ним и не возражаешь, это его не устраивает. Он говорит:

— Вы бы могли возразить мне вот таким способом... Тогда бы мне пришлось отвечать вам...

Он смакует воображаемый спор. «Мне необходим детонатор,— говорит он,— иначе я не взрываюсь».

Фразы Лисаветского похожи на извивающиеся отрезки рассеченной на куски змеи. Вот одно из его изречений: «Жизнь похожа на детскую рубашку: она коротка и замарана».

Наблюдая Лисаветского, поневоле вспоминаешь слова М. Пришвина: «Нет ужаснее человека, оставленного творческим духом».

Лисаветский по-своему талантлив, порою способен даже на вдохновение, но изъеден червоточиной, скептик, циник, убитый отсутствием больших желаний.

У него великолепная память. Он вынужден вести в армии сложную игру: он ни во что не верит, в том числе и в пользу политработы, и вместе с тем он агитатор-лектор(1). Политически эта фигура для меня все еще не ясна.

Я попросил Коблика и Лисаветского написать в эту тетрадь на память несколько строк. Они это сделали.

Коблик: «Правда — как бы ни была она солона, жизнь ■ в чем бы она ни выражалась, — вот моя закваска».

(Мусоргский)

Лисаветский: «Мысль изреченная есть ложь».

(Тютчев)

20 января.

«Севастопольские рассказы» Толстого.

Кажется, что в этой книге все основное уже названо и нечего добавить. Раскрыта природа вещей на войне и найден метод. Показана анатомия эмоций человека на войне.

Кажется, что если и возможно еще что-то добавить — это будет относиться только к технике и к количеству: танки, самолеты, громадные человеческие массы.

Принципиально новое в нашей войне — иная природа тыла. Война — тотальная, она захватывает все. Есть новое и в ощущениях человека, находящегося на войне: страх за семью, живущую в тылу (бомбежки, трудности эвакуации).

Можно ли считать новым страх за существование самой страны и государства? Нет. Татарское нашествие, войны древности — там тоже решалась судьба народа. У Толстого, конечно, не было этого, но принципиальной новизны тут нет.

Страх за семью, находящуюся в тылу, никем в печати еще не показан. Во всем, что написано о войне (Гроссман в том числе), не раскрыто еще ничего, что не было бы уже обнаружено Толстым.

Надо найти в нашей войне особенное и неповторимое. В «Севастопольских рассказах» нет страха за семью, за Родину, за судьбу всего народа. У нас совершенно новое явление— роль женщины, ее доля участия в этой чудовищной войне.

В избе жарко натоплено. Мягкий, теплый свет от двух медных гильз и от моей консервной банки. Почти все в командировках, остались только Коблик, Рубельников и я. Коблик читает нам вслух Антокольского. Есть прекрасные строки:

А самое горькое в том, что стирается горечь, Стирается горькая память и мчатся года.

А вот то, что мне особенно дорого, ибо это моя — многолетняя, постоянная мысль, мое сгедо:

Я жил, как ты, далекий правнук.

Я не был пращуром тебе.

Земля встречает нас, как равных По ощущеньям и судьбе.

То есть в чем-то сокровенном, основном, внутреннем мы — равны с предком, а следовательно, и с потомком. У нас нет причин кичиться перед предками, а у потомков не будет причин кичиться перед нами.

Когда я вслушиваюсь в себя: почему сегодня так хорошо в нашей тихой избе? — не могу не признаться: оттого, что нет Лисаветского. Он давно уже нагнал бы на нас медный купорос своих разъедающих фраз и сам растравлял бы свои раны.

Четыре часа ночи — зимой это еще не утро. Но ложиться не хочется — так отрадны и целительны тишина и одиночество.

22 января. Озерки.

Разговоры о погонах начались месяца за полтора до того, как появился приказ в газетах.

Нам, кто пережил Октябрь и видел погоны царской армии, нельзя отнестись спокойно к погонам у командиров Красной Армии. В свое время даже нашивка на рукаве дразнила и уязвляла чувство революционного демократизма.

Было грустно, но мы, конечно, все понимали, что это совершенно необходимая мера: надо выше поднять авторитет командира.

Разговоров среди бойцов пока не знаю. Командный состав, страдавший от недостаточной полноты власти, доволен введением погон, по крайней мере подавляющее большинство.

Я считаю, что с погонами неизбежно должны быть внесены изменения в правах и обязанностях.

Но такие слухи, как то, что старшему комсоставу не будет разрешено жениться на девушках, не имеющих среднего образования, считаю сплошной ерундой.

Начальник Особого отдела Папилин вчера зачитывал письмо какого-то командира, возмущенного введением погон. Он пишет: «Теперь дело только за «ваше благородие» и «мордобоем». По его мнению, нельзя ссылаться на традиции и погоны Суворова и Кутузова. Эти герои — будь в ту пору революция — были бы нашими врагами.

Я:

— Очень многое после революции необходимо было сломать. Но инструмент для ломки по инерции продолжал действовать слишком долго.

Рубельников:

— Интересно решить вопрос: в чем были допущены ошибки?

Коблик:

— Как бы мы ни ошибались, даже в наших ошибках было благородство. Умные люди никогда не смеются даже над Дон-Кихотом. Мы пытались перескочить кой через что. Жизнь учит тому, что это невозможно.

Прошу срочно доставить эту тетраЭъ в Политотдел Ударной армии для передачи ее моей семье по адресу: Москва, Чистые пруды, 23, кв. 3.

В. Ковалевский

Озерки —1943 г. Ленинградская область. Северо-Западный фронт.

23 января.

Нарядная, праздничная лунная ночь. Свежевыпавший снег так блестит, что кажется, звезды лежат на земле.

24 января.

На юге великолепные успехи. Взят Армавир. Под Сталинградом свершилось нечто поистине величайшее! Когда изучаешь все наши слабости здесь, на С.-З.Ф., нелепости в политработе и порою безграмотность командиров, не понимаешь, как можно было разбить немцев на юге и под Ленинградом. Что там, другие люди, другое пополнение, другие резервы? А может быть, мы действительно недооцениваем особых трудностей нашего фронта и напрасно себя бичуем? Может быть...

Продолжаю читать «Севастопольские рассказы».

Читаю молитву у Толстого («Севастополь в августе»).

Вот еще (помимо страха за семью в тылу) разительное отличие от наших переживаний: у нас нет бога!

Когда я читал в юности «Севастопольские рассказы» — не видал еще войны. Описываемое Толстым мне казалось глубокой древностью. И только теперь, вкусив от древа познания добра и зла, я чувствую такую свежесть рассказов Толстого, словно я современник обороны Севастополя.

Нам дали хорошего связного, пожилого бойца-колхозника: Твердов из Ивановской области. Он