Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

Язык: «Беседа из-под закурки».

Пришло письмо от отца несчастного Резниченко. Старик пишет, что ничего не получает от сына уже пять месяцев. «Жив ли он, здоров ли? Прошу незамедлительно отвечайте. Желаю вам скорой победы над проклятым врагом Гитлером. С почтением Р. А.

А если он есть находится в вашей части, дайте ему выговор и привет от его отца».

Товарищи поручили мне ответить старику.

Разговор с Кобликом. Он считает, что после войны неизбежно будет вытеснен предвоенный тип работника — безынициативного исполнителя, слуги параграфов и пунктов.

Каждому этапу развития нашей страны соответствует свой тип деятеля-работника. Перед войной уже созрела необходимость в ином типе. Появился молодой человек, много читавший и кое-чему научившийся.

Нужен ум более изобретательный и самостоятельный. Ход жизни, по мнению Коблика, неизбежно приведет к тому, что появится новый, самостоятельно мыслящий тип.

Я согласен с ним, но вношу сдерживающую его пыл поправку. Чтобы появился мыслящий, инициативный работник (не бюрократ), мало психологических перемен, связанных с войной,— сила бюрократической инерции велика. Нужны серьезные структурные изменения.

Предстоит большая работа для мыслящих руководителей. Надо осмыслить: что помогло нам победить? Что тормозило, мешало победе? И очистить механизм, усовершенствовать его.

Девятибалльный ветер. Метель. Наш связной Твердов (Саша Королев зовет его «Твердый-мягкий») стал топить печку— ветер гонит дым обратно. Пришлось залить дрова водою. За ночь изба выстыла, охолодала. Я решил помочь делу — забрался на чердак и снял с кирпичной трубы ее железную насадку (тоже трубу). Теперь труба стала короче, она не высовывалась над крышей, и дым из нее выходил прямо на чердак. Дыру в крыше я заложил дощечками. А чтобы ветер не задувал в трубу через щели, я прикрыл ее стеклом, поставив его наискосок. Это хорошая защита и от искр, если они поднимутся по дымоходу на такую высоту. Стекло я вынул из иконы Николая-угодника, которая попалась мне на чердаке.

Спустился в избу и для наглядности затопил сам. Никакого дыма. Твердова это так удивило, что он, забывшись, назвал меня на «ты»:

— Что ты там наколдовал?

Он полез на чердак, долго там оставался и, спустившись, сказал с двусмысленной улыбкой:

— Это еще отцам и дедам нашим было известно, что Николай-угодник имеет силу укрощать бурю на суше и на море.

8 февраля.

Заболел наш лектор, майор Разин. Врач поставила диагноз № 4, то есть сыпной тиф.

Стыдные, противные переживания. Пришла женщина-врач и заявила, что она сейчас проделает осмотр на вшивость. И вышла на несколько минут.

Мы принялись острить по поводу чести офицера. Когда она появилась вновь, я категорически отказался раздеться, заявил, что насекомые есть наверняка и пусть она делает баню, дезинфекцию и все, что полагается. Но, когда, найдя вши у Коблика и у Лисаветского, врач доложила Баршаку, что есть и у меня, я не выдержал, разделся и доказал, что у меня нет вшей.

Но вообще это чистая случайность.

Как может не быть насекомых, если мы постоянно бываем на передовой, ночуем в землянках и блиндажах, не обеспечены баней и сменой белья? И никто не стирает нам — каждый устраивается, как умеет. Я лично перемену белья подгоняю к бане у гостеприимного Корбовского в ЭП-68, но это бывает не часто.

Коблик, Лисаветский и я пошли в баню. Летом, когда в Озерках стоял штаб армии, здесь мылись члены Военного Совета. Великолепная для фронтовых условий баня, хотя черпать из котла пришлось консервной банкой и вместо шаек полоскаться в ящиках, похожих на детские гробики. Пока мылись, всю нашу одежду прожарили в специальной камере-вошебойке.

В бане дружно пели:

Пусть ярость благородная вскипает, как волна! Идет война народная, священная война!

Распаренный Лисаветский стал восхищаться жизнью:

— Она чертовски интересна! Но жить и работать надо быстро. Лермонтов долго не мучил эпоху: пришел, написал и погиб на дуэли. Не морочил людям голову. Жизнь после сорока лет — это эрзац-жизнь.

И тут же, вне всякой связи, он вдруг сказал:

— И потом меня мучит беспартийность природы. Ловать! Течет себе и течет, черт ее возьми! Хоть кол у нее на голове теши. На одном конце — мы, на другом — немцы.

После бани я рано уснул. Проснулся среди ночи. У Коблика и Лисаветского в абсолютной темноте идет не совсем понятный мне разговор о колоколах. Странный разговор, неожиданный для меня. Сначала Лисаветский сказал, что в одной из прелюдий Рахманинова ему мерещатся колокола. Потом стал жалеть о том, что многое исчезло вместе со старым миром. Он говорил, что слышит в себе голос предков-евреев и в то же время он весь — в русской культуре. Жалеет, что не слышит звона колоколов. Он сказал, что наша эпоха уничтожила многое, что действовало на эмоции, на чувства, и не дала этому никакой замены.

Я спросил, и никто из них не удивился, что я не сплю:

— Как вы думаете, можно ли допустить, что по музейным соображениям в Кремле один раз в году будут звонить колокола? Там замечательные колокола. Большой колокол Ивана Великого был слышен далеко от Москвы. Чтобы раскачивать его язык, нужно четыре человека.

Коблик перебил меня:

— Они зазвонят.

Он стал говорить об участии колоколов в праздничных процессиях, сказал, что колокола с их эмоциональным воздействием заменить ничем нельзя.

Я не очень верю, что можно воскресить на благо народа колокола, но сказал:

— А нельзя ли объявить, что колокола были в плену у церковников? Надо вернуть колокол народу, воскресить его набатную, призывную мощь, напомнить, что колокол — провозвестник свободы. Ведь Герцен назвал свой журнал «Колоколом» не потому, что имел в виду церковь и «господи, помилуй». Вечевой колокол древнего Новгорода был сослан в Углич за то, что бил в набат, скликал сограждан для борьбы за свою свободу. Колокол этот и сейчас в Угличе, в музее.

Лисаветский начал нам возражать, в его голосе появилось раздражение:

— Воскресить колокол — не зависит от Советского правительства. Это зависит от двадцатого века. Колокол навсегда связан с религией. Он умер вместе с религиозными эмоциями и чувствами. Теперь — радио и кино, колокол не возродится. Ты, Семен, расчувствовался, поддался, резонируешь на чужое чувство.— Он имел в виду мое влияние.

Коблика это задело, и они заспорили.

Коблик гораздо гармоничнее, зрелее, он более цельный. Он додумывает до конца, сосредоточен на главном и все время ищет. Он перешагивает через загромождения из камней и смотрит вперед. А