Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

Лисаветский суетливо бегает вокруг каждого камешка, обнюхивает их и возвращается все к тому же. Он слишком остро реагирует на мелочи, на пустяки. Благодаря быстрой воспаленной реакции он пленник своих минутных ощущений.

Человека он понимает мало, еще меньше чувствует его, да и не интересует его человек. Он весь поглощен созерцанием самого себя. Вот он, кажется, уже приблизился к человеку на достаточное расстояние, чтобы понять его, но вытаскивает зеркало и опять рассматривает самого себя.

Когда я сказал Лисаветскому об этом, он ответил:

— Человек может понимать других только настолько, насколько он видит в них самого себя. До революции я создал бы религиозную секту любви к самому себе, поклонение в себе величию мира, поклонение самому себе, как вместилищу великолепия, всего замечательного и превосходного в жизни.

В это время, как гром с неба, раздался зычный голос Саши Королева, приправленный убийственной иронией:

— Эй вы, сектанты, колокольные звонари! Дадите вы спать агитаторам или нет? Нам с Артемьевым завтра идти в командировку,— надо иметь совесть.

Интересно бы проследить и понять, как все-таки сформировался Лисаветский — такой одинокий, искривленный? Откуда этот психологический и интеллектуальный нарциссизм, столь широко бытовавший в кругах старой, дореволюционной интеллигенции?

Вспоминаю и такое изречение Лисаветского: «В искусстве нет правды, как нет правды и в душе человека. В мире нет правды, потому что он причинен (в нем есть закономерность), но бесцелен».

Уму непостижимо, как такой человек может работать агитатором. Однако отзывы о его работе отнюдь не плохие.

9 февраля.

Утром Коблик спросил меня:

— Вероятно, вчерашние мои разговоры с Лисаветским заставили вас почувствовать, насколько вы взрослее?.. Одна из особенностей общения с Лисаветским — возвращаешься в детство.

— Да,— сказал я,— ваш диалог с Лисаветским поразил меня. Дело не в колоколах. Меня поражает, как у людей вашего поколения может быть чувство обкраденности, обед-ненности, чувство неполноты жизни. Ведь революция широко распахнула двери в совершенно новый, огромный мир.

— Вы правы, конечно,— сказал Коблик,— это чувство, наверное, есть только у немногих людей из интеллигенции. Важно знать основные желания миллионов людей. Миллионы — вот кто решает. Надо знать, о чем они думают, о чем они мечтают, какие у них сокровенные желания.

Коблик продолжал:

— Все хорошее не может быть враждебно нам. Надо принять все богатство дореволюционной культуры. Беда наша в том, что мы сужали даже Ленина. Его не читали, а «изучали». За него брались только по необходимости, для сдачи зачета по «Истории ВКП (б)». Догматики, начетчики требовали от нас школярства, убивали живую душу в учении Маркса и Ленина.

А в общем,— оборвал самого себя Коблик и замолчал, запнулся, словно бы чем-то смущенный.

— Что в общем?

— Я хочу вас предостеречь. Напрасно вы так пристально изучаете нас с Лисаветским,— ведь мы отклонение от нормы, мы не типичны. Простите за совет: больше смотрите на простых бойцов, на боевых командиров.

Немцы заметили, что мы что-то готовим. Опять появилась авиация. Где-то далеко слышны колотушки зениток. Утробные толчки от авиабомб доходят по мерзлой земле и до нас. У Коблика стали круглые глаза. Ночью далекая канонада,— казалось, что кто-то ходит по потолку, высоко поднимая ноги.

Безукоризненно звездная ночь, слегка замутненная тихим светом месяца. Над горизонтом подвешены на парашютах пышные люстры немецких осветительных ракет. От земли наискосок к ним устремляются розовые птицы трассирующих пуль. Как бы погибая в разреженной атмосфере от разрыва сердца, эти недолговечные существа в последнее мгновение ярко вспыхивают. Зенитные снаряды ставят в небе то там, то здесь огненные кляксы разрывов, которые мгновенно высыхают, испаряются.

В избе, как всегда, медные светильники из высоких снарядных гильз. В них есть что-то торжественно-библейское. Два еврея в их медовом свете — инфантильный мудрец Коблик и еретик Лисаветский — томятся, сохнут, как в пустыне, один (Коблик) — без женского тепла, другой — без ордера на бессмертие.

10 февраля.

Коблик отправился в командировку по тылам организовать агитколлектив в запасном полку, сделать несколько докладов, один — в армейском доме отдыха. Да! Это не описка— дом отдыха. На таком неподвижном фронте, как наш, возможны такие парадоксы: «дом отдыха» на войне! В нем отдыхают командиры, выписанные из госпиталей.

Коблик уговорил меня проводить его хотя бы километра два-три.

На ходу разговорились о моей воображаемой «Карманной книге для друга». Коблик хотел бы, чтобы книга вскрыла корни любви к жизни, утверждала бы самоценность человека. Пусть она будет молитвой жизни: пропеть молитву жизни!

Прощаясь, он сказал:

— Следует по утрам благодарить бога за то, что он не сделал меня писателем.

Это его постоянная мысль. Основная трудность в работе писателя — невозможность без всяких задержек вылить себя, как в песне.

Баршак сказал, что у нас маршалы Жуков и Воронов. К нам подходит большое пополнение. Когда Жукову напомнили о Демянской группировке, он пренебрежительно сказал, что это ерунда.

Предстоит, надо думать, что-то грандиозное. Пополнение идет не только к нам, но и на Западный фронт, и к нашим соседям. Видимо, дело идет о выходе к Балтийскому морю и об окружении ленинградской группы немцев.

На днях все наши агитаторы идут встречать пополнение. Баршак спросил меня: не мог бы ли я сделать доклада два? Я ответил, как пионер:

— Всегда готов!

11 февраля.

Коблик и Лисаветский весь день без отдыха пишут листовки: оба страдают, пишут с трудом.

Баршак уже забраковал у Лисаветского, приказал переделать. Листовка Коблика, как всегда, оказалась одобренной. Он зрелее политически, у него абсолютный слух на политическую литературу.

Мой полушубок — убогой прочности. Месяца не прошло, как я его получил в АХО — уже отрывается рукав. У Кунина взял цыганскую иглу, которой он вытаскивает фитиль из светильника, у Артемьева — суровые нитки. Этот хозяйственный человек захватил льняные нитки из Шутовки. Это моя первая работа в таком жанре. Полушубки присланы в армию из Монголии.

Язык:

«Надо выбить из него пыль!»

«Не занимай площадки». (Не перебивай в споре, дай говорить.)

«Скрипучее дерево долго стоит».

«Не ербези заради бога, дай спокой».

«Я больше никогда не могу выспаться — стар стал».

«За пупок держится. Болен. Все нутро болтается».

«Внезапная хохотушка».

12 февраля.

Лисаветский отправился в командировку. Я пошел его немного проводить. Спросил, жалеет ли он, что сейчас нет около него рояля.

Он сказал, что рояль может заменить ему всех людей. В мирное время у него было две комнаты и в каждой — по инструменту.

— Я человек запойный. Иногда я могу месяц не прикасаться