Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

девушки. Лисаветский тоже ответил на одно из новогодних писем. Между его интеллектом и разумом «сероглазой девушки» — пропасть. Его письмо — это письмо самому себе. Он дал мне прочесть.

Можно написать рассказ из одних только писем на фронт и ответов. Показать огромную жажду общения, тепла — и трогательное несоответствие, разницу в интеллектах и характерах.

Сегодня исполнился ровно год, как я прибыл в Ударную.

Ощущение такое, словно объем моей жизни удвоился. Большого напряжения стоит вспомнить канун войны, как будто прошло десять лет, а не один год.

Я многого достиг за год, но все еще стою в самом начале своих попыток осмыслить все происходящее, найти самое главное. Это потому, что я еще не начал писать как художник.

Ближайшие мои задачи — работать над прозою. Пора! Пора начинать.

Счастлив тот писатель будущего, который получит всю совокупность материалов нашей эпохи. Начиная от Генерального штаба и Кремля — обнаженный разрез через всю игру дипломатов до переднего края — до сердца бойца.

А что мы можем сейчас? Раскусить горькое зернышко, ощутить его горечь и запах? Что мы можем, бредущие по поверхности? Что может сказать боец в залитой жидкой глиной и кровью траншее о стратегии фронта? Но ведь мы — помимо бессильных мыслителей — слепцов на военных дорогах,— мы живые свидетели. И пусть наши свидетельские показания лягут в общий короб материалов этой чудовищной войны, которая закончится славою и счастьем моего народа.

И поэтому записывай в свою тетрадку, что видишь, что слышишь, и пусть тебя не пугает, если ты чего-то еще не понимаешь.

Сегодня Коблик попросил что-нибудь прочесть из этой тетрадки. Я отыскал для него в разбивку строк пятьдесят. Он сказал:

— Это и есть настоящая история!

Часов в десять, после ужина, отправились с Кобликом в Шутовку.

Звездная и лунная ночь; звонкая, скрипучая от мороза дорога, пронизывающий встречный ветер.

Коблик говорил о том, как страшно, что мы ничего не знаем. Он смотрел на небо. Оно казалось ему гладким, обструганным и отшлифованным. Низко над горизонтом беззвучно— из-за дальности расстояния — брызги разрывов немецких зенитных снарядов.

Мы не знаем, что за пределами космоса, мы не знаем, откуда мы и куда мы.

Обидно, что мы забываем о своем незнании, привыкаем. Все это говорил Коблик. Он говорил о невозместимой обиде, что мы живем в эпоху метафизической мысли, что нам недоступно время великих свершений мысли *.

1 Полностью поглощенные тяжелыми переживаниями в годы нашествия фашистов, мы тогда и думать не могли, что после войны кибернетика и блистательные взлеты других естественных наук сотрясут основы многих наших представлений и окрылят нас.

Сколько еще ужаса и страданий впереди... Возможно, что союзники постараются только подкармливать нас, но сделают все, чтобы в Европу не впустить нас могучими.

Дидро «Об объяснении природы»: «Накопленный воск бесполезен, если не уметь делать соты».

Я должен сделать соты, чтобы в них отложить «мед своих материалов — наблюдений».

Дидро: «Я, в настоящем своем виде, необходимо организованная часть вечной и необходимой материи...»

Мое оружие на войне: видеть, слышать и мыслить.

Сколько горбунов! Лисаветский — горбун. Его жаль. Черная Аня — тоже горбун.

Звонок из редакции. Трубку взял Артемьев.

Крупная победа! Прорваны немецкие укрепления южнее Воронежа. Громадные трофеи. Уничтожение окруженной под Сталинградом группировки тоже идет к концу.

17 января.

Перечитываю «Севастополь в декабре месяце» Толстого. Не читал уже очень много лет.

Величие искренности и простоты.

В этом и только в этом дело!

Здесь же и секрет того, что голос Гроссмана вдруг зазвучал мужественно.

Как верно у Толстого, как точно: «Со свистом и визгом разлетятся потом осколки, зашуршат в воздухе камни и забрызгает вас грязью. При этих звуках вы испытываете странное чувство наслаждения и вместе страха».

«Вы находите какую-то особенную прелесть в опасности. в этой игре жизнью и смертью; вам хочется, чтобы еще и еще и поближе упало около вас ядро или бомба».

Мне все это знакомо.

Все, все, что гибелью грозит, Для сердца смертного таит Неизъяснимы наслажденья...

(Пушкин)

По всей стране идет сбор средств на помощь Красной Армии. Есть удивительные случаи. В «Правде» напечатано:

«Москва, Кремль, Сталину.

В эти дни, когда весь советский народ, вдохновленный единым порывом, вносит свои трудовые сбережения на строительство танковых колонн и боевых самолетов, а мужчины моего возраста с оружием в руках, грудью защищая нашу Родину, гонят прочь со священной советской земли вражеские полчища,—я, прикованный к постели тяжелым недугом — параличом ног — и лишенный счастья быть воином Красной Армии,— не могу остаться в стороне и вношу 1300 рублей, сбереженные на покупку движущегося кресла. Прошу разрешить мне открыть счет на строительство боевого самолета имени Николая Островского.

Павел Гизо».

Совершенно новое у нас в стране — выступление в печати служителей религиозных культов, их обращение к Сталину и ответ им Сталина.

Надо было пережить Октябрьскую революцию, прожить четверть века борьбы с религией и церковью, чтобы понять, как это неожиданно: в «Правде» ив других газетах появились имена митрополитов, священников.

Началось с того, что в Чрезвычайную комиссию по расследованию зверств фашистов был введен митрополит Галицкий Сергий. Потом газеты напечатали поздравления Сталину по случаю 25-летия Октября. Потом в них появились имена тех, кто давал деньги на строительство танков и самолетов.

В чем дело?

Это необходимо для железного единства всех наших людей, независимо от верований и национальности. Все силы нашего народа — для спасения Родины!

Церковники идут на это по двум соображениям: во-первых, из чисто патриотических побуждений, во-вторых, надеясь своим усердием завоевать симпатии народа и получить большую свободу религиозной деятельности.

18 января.

Отзывы о работе Лисаветского в частях удовлетворительные, но сдержанные. Он безупречно исполнителен, точен, но академически суховат, как преподаватель, который привык укладывать лекцию минута в минуту — от звонка до звонка.

Мне все-таки кажется, что Лисаветский кончит плохо. Когда Баршак намечает, кому куда и с кем идти, Лисаветский всегда старается пойти один.

Как-то Саше Королеву я сказал, что беспокоюсь за Лисаветского: человек он все-таки городской, сидячий, а здесь у нас болотные тропы и с трудом проходимые чащобы. К моему удивлению, наш добрый, справедливый Саша сказал:

— За Лисаветского не беспокойся — эта змея не пропадет ни в какой колее.

У нас в отделении он все время угрюмо молчит, а потом на него вдруг находит припадок публичной откровенности, и он у всех на глазах начинает выворачиваться наизнанку, заводит душераздирающие философские разговоры с роковыми, нерешенными проблемами.