Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

Темою книги может быть боязнь, что ты не понимаешь происходящего и не сможешь его изобразить.

Ходил в баню смотреть пленного. Мальчишка. Ранен в пятку и в спину. Снайпер. Сказал, что убил 116 наших бойцов.

Тележников разрешил мне командировку в Москву и Казань на целый месяц!

Наступление у Сталинграда стремительно развивается.

Вдруг почувствовал, что не могу уехать из армии, не сняв гнета сомнений о действиях нашей Ударной под Старою Руссой.

Я попросил генерала Костича, начальника штаба нашей армии, поговорить со мной. Умница, понял меня, спасибо ему. Начали разговор на закате дня и кончили уже в полной темноте — он не торопился зажигать свет. Мне было легко говорить с ним — чувствовалось, что он тоже рад возможности отдохнуть.

Внешность Костича парадоксальна: он похож на католического священника. Тонкие губы с вежливой, вкрадчивой улыбкой, темные, как ночь, глубоко запавшие, обведенные тенью глаза. Поляк, но его вполне можно принять за итальянца— уж очень по-южному смугл цвет его лица и сквозь прямо-таки изысканную светскую сдержанность неожиданно прорываются горячие интонации и нетерпеливые, молниеносные жесты. Говорит торопливо, но с большими паузами, когда переходит к новой мысли, как бы из вежливости, желая дать собеседнику время обдумать все его доводы и доказательства.

— Я догадываюсь,— сказал Костич,— вас тяготит сидячка на одном месте. Мы ничего не поймем, если будем переживать наши болотные дела как некое замкнутое в себе целое. Весь характер летних оборонительных боев на гигантских фронтах нашей страны окрашен поражением в Крыму, тяжкими неудачами под Харьковом и во многих других местах. А у нас с вами что же? Должны были прорвать фронт под Старой Руссой и облегчить участь Ленинграда. Прорыва не получилось. Знаете почему?

— Я читал доклад Дубнецова Наркому обороны.

— Значит, знаете. Нам приказали перекусить пуповину, питающую Демянский котел. А мы и поныне все еще грызем Рамушевский коридор. Мы не только воюем — мы учимся, ошибаемся и учимся. И так — на всех фронтах. Идет великая война, и одновременно происходит великая воинская учеба. Вы, вероятно, даже себе не представляете, что больше половины воинских сил всей нашей страны находится во всевозможных военных училищах, на бесчисленных краткосрочных курсах, во фронтовой обстановке, без отрыва, так сказать, от войны. Даже многие генералы продолжают учиться в военных академиях. Среди преподавателей — опытнейшие, обстрелянные участники Отечественной войны. Эта учеба громадных воинских кадров не может не дать великого результата. Мы начали войну, не имея никакого опыта по ведению широких наступательных операций и опыта по отражению внезапных нападений. Происходит пока невидимый для глаза рост воинского мастерства. Мы еще будем с вами свидетелями торжества советского воинского искусства.

А пока что запишите в историю, что причинами неудач под Старою Руссой и у Рамушевского коридора были прежде всего, конечно, лес и болото, непроходимость дорог, потом слабая материально-техническая обеспеченность войск: мало танков, мало авиации, мало артиллерии, а то, что есть, опять же вязнет в болоте, порою каждый снаряд надо многие километры нести на себе.

Но не только это. Большие грехи лежат на командовании фронтом, не только на нас. Довоенная теория оперативного искусства требовала: чтобы вести наступательные операции в направлении главного удара, надо сосредоточить силы, в два-три раза превосходящие врага. А мы пытались бить растопыренными пальцами, а не кулаком. Наши силы почти всегда были растянуты в ниточку, у нас не было вторых эшелонов. Вредно было и то, что, потерпев неудачу, мы опять пытались бить на том же самом направлении. Это относится ко всему Северо-Западному фронту, не только к нашей армии. Фронт не один раз заставлял и нас повторять эту ошибку. Противник легко угадывал наши планы и успевал подбрасывать подкрепления. Наши удары слишком медлительны и слабы. Артиллерия тоже допускает шаблон *.

В Ставке это поняли. Опыт изучается, и выводы делаются правильные,— это отрадно. Известен ли вам приказ Ставки?

Я промолчал. Меня тяготила темнота. Уже давно за окном погасли закатные огни, пора бы включать свет, но генерал как бы забыл про лампу. А может быть, это была высшая форма доверия — привкус интимности и приглашение тоже

1 «История Великой Отечественной войны», том II, стр. 474:

«С поставленной задачей советские войска не справились. Не увенчались успехом и последующие попытки Северо-Западного фронта ликвидировать Демянский плацдарм противника. Это объяснялось прежде всего тем, что наступление организовывалось плохо. Командование фронта действовало нерешительно, управление войсками было слабым. Удары наносились не одновременно и на узких участках фронта, весь же остальной фронт оставался пассивным. Неоднократно повторявшиеся удары следовали из одного и того же района, что значительно облегчало противнику борьбу против советских войск».

быть откровенным? Но на меня темнота производила обратное действие. В темноте у меня появился даже какой-то упадок сил, я стал пассивен и так и не задал многих вопросов, с которыми шел к генералу.

Приказ я читал, но промолчал об этом. Он осуждал применение артиллерии только для артподготовки. Приказ требовал, чтобы артиллерия перешла на метод артиллерийского наступления. Артиллерия обязана сопровождать пехоту и танки огнем и колесами, поддерживать их до окончательного прорыва обороны противника.

Этот же приказ запрещал растягивать дивизии по всему фронту и требовал создавать на главном направлении компактные ударные группы.

Генерал рассказал мне о приказе и добавил:

— Опытом войны продиктован и новый Боевой устав пехоты— БУП-42. Речь идет о правильном эшелонировании боевых порядков. Боевые порядки, слава богу, уже стоят в два эшелона. Все это не может не дать своих результатов.

Генерал задумался. Он все еще не включал света. Вообще беседа происходила странно: ни разу еще никто нас не прервал, не было даже ни одного телефонного звонка.

Почему-то и у меня не было охоты нарушать заполнившую всю избу плотную тишину. Вдруг генерал подал голос:

— Я хочу предложить вам коньяку. Подарок разведчиков — трофейный, французский.

— Благодарю вас, товарищ генерал,— отказался я.— Коньяк действует на меня парадоксально — вызывает подавленное, угнетенное состояние.

— Так надо удвоить дозу! — В тоне Костича слышалось искреннее удивление моей наивности.

— Пробовал — не получается.

Мой ответ словно бы обидел хозяина:

— Извините, но шампанского у меня нет.

Я промолчал.

— Тогда адъютант принесет нам кофе. Бразильский. Сидим в яме, а трофеи получаем,— даже стыдно как-то. Но что же поделаешь!

Кофе на меня почему-то тоже действует угнетающе.