Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

— Он погиб, спасая своего друга. Федя видел, что того сейчас срежут немцы, прыгнул, повалил его, прижал к земле и тут как раз сам поспел под пулеметную очередь — немцы били кинжальным огнем. Этот дружок из пулеметного взвода самовольно вытащил «максим» на бруствер. Хотел повторить фокус Феди — сбить самолет из пулемета. Он завидовал Феде, хотел доказать, что и он так может. Вот и доказал. А того не сообразил, что, пока он. будет забавляться самолетом, немцы его обнаружат. Когда Феде, как командиру взвода, сказали про эту затею, он побежал запретить, но не поспел: друга спас, а сам сложил голову. Его в Самбатове оперировали, но ничего нельзя было сделать.

— Почему же идут разговоры о нелепой смерти? — спросил я.

— Потому что Федя все брал на себя, жалея дружка, хотел заслонить его от взыскания. Перед операцией Федя просил передать в батальон Славнову: дескать, он, Чистяков, сам виноват, сам допустил оплошность. Вот в батальоне и поверили, что он сам виноват. Потом уже разобрались.

Между прочим, и тот чудак вряд ли останется живой. Когда его упрекнули: «Что ж ты сотворил? Наш Федя умер на операционном столе»,— он заткнул себе за пояс несколько гранат и побежал на тот пулемет, который срезал Федю. Он забросал пулеметное гнездо гранатами и сам остался на земле — его всего изрешетили. Того он и добивался. Когда стемнело, товарищи вытащили его на плащ-палатке. Сейчас умирает в медсанбате, должно быть, уже отдал концы.— Королев посмотрел на часы:— Ну конечно! Я уже больше трех часов шагаю от медсанбата.

10 ноября.

В четвертом часу звонок из редакции: «Вас вызывает командующий».

Сегодня редакция армейской газеты устроила праздничный обед, пригласила командующего Борановского. Редакция меня не пригласила.

Дело в том, что с теперешним редактором Петушковым у нас как-то не налаживаются отношения. Я числюсь в штатах редакции, а прикомандирован к отделению агитации и пропаганды. Власть Петушкова распространяется на меня в одном: он может не печатать то, что я даю для газеты, и он часто это делает.

Когда мне позвонили сейчас из редакции от имени Борановского, я отправился туда и отрапортовал ему:

— Товарищ командующий, по вашему вызову явился Ковалевский!

Он усадил меня рядом с собой:

— Почему тебя нигде не видно?

Проявил пугающее меня внимание. Пугающее, потому что мне кажется: 1) меня принимают в армии за кого-то другого, от меня слишком много ждут, и вдруг окажется, что «король-то голый»; 2) Военный Совет, командующий стали уж очень интересоваться историей.

Командующий спросил меня, при себе ли я держу все материалы.

— У тебя есть убежище в Москве? Мы тебе поможем отправить туда материалы.

Затем — неожиданно:

— Надо будет тебе съездить в Москву. Писателю нельзя засиживаться. Надо освежаться для работы.

Итак, вопрос о моей поездке решен.

Разделаюсь со своими ближайшими работами и обязательно займусь командующим. Фигура, безусловно, интересная. Эпизод под Лукою нельзя обойти. Там командующий лично задерживал трусов, сам организовал под обстрелом оборону.

Между прочим, фоторепортер начал, лебезя, говорить, зачем Борановский рискует. Борановский осадил его:

— Эти дела тебя не касаются.

Потом он сказал:

— Я — шкурник! Красная Армия мне всего дороже. Но в армии больше всего я люблю Ударную. Я люблю людей. Но себя я люблю больше всех. Своя шкура мне всего дороже. Я не хочу пятнать свою шкуру. Я не хочу, чтобы сказали, что в опасное время я отсиживался в блиндаже. Я берегу свою шкуру, поэтому я иду на передний край, когда это надо.

Он приказал фоторепортеру давать все материалы для меня, делать для меня все, что надо.

Потом рассказал о своей матери. Мать не поверила, когда он написал ей о присвоении звания. Она ему ответила: «Из мужиков генералы не бывают».

Он уговаривал ее жить вместе с ним. Она не согласилась: «Сколько служил, стал начальником, а дома до сих пор не нажил. Скачешь по местам, как бродяга. Ни коровки у тебя нет, ни курочек. Как я буду с тобой жить?» Уехала к сестре генерала в деревню и там в марте умерла.

Прощаясь, командующий сказал:

— Ну, значит, мы с тобою скомбинируем!

Он сильно меня напоил. Когда мы уже и без того сильно выпили, он налил мне еще полный стакан водки и заставил выпить (сам он, конечно, тоже пил столько же). Я выдержал только потому, что вообще почти не пью и мой организм не перенасыщен алкоголем. Удивляюсь даже, что, провожая его к машине, я был совершенно тверд на ногах.

12 ноября.

Язык:

«Он стихов не понимал. Вообще — квадратный корень из двух».

«Нельзя быть на «ты» с техникой» (инженер о небрежном ремонте авиамоторов).

16 ноября.

Какое утро! Какое сегодня было утро!

Мороз около 16 градусов. Солнце. Лес против солнца светился молочным инеем. Я пошел на болотистый берег нашей ручьеобразной Робьи. Нескошенная осока согнулась под тяжестью мохнатых хлопьев инея.

С чем сравнить этот праздничный блеск, сверкание миллиардов льдистых пластинок инея? Конечно, это игра алмазов. Иней придал каждому куску четкое очертание, форму — они стояли пухленькие, чистенькие. На фоне глубокой лесной тени стояли выхваченные солнцем березки с подчеркнутым изяществом морозного рисунка. (Грустно, что я должен торопиться и записываю так неряшливо.)

Почему я пошел прямо на берег, совсем в сторону, прочь от обычной прогулочной дороги?

Я с детства знаю, как прекрасен первый лед на реке, когда еще не выпал снег. Я не ошибся! Сколько же лет я не видел этого зрелища? Тридцать пять? Помню Рыльск, реку Сейм. Мороз. Солнце. Я гуляю с мамой. Страшновато идти по тонкому льду, загадочно, сказочно прекрасно: под нашими ногами зеленые и коричневатые водоросли. Это живой мир, но завороженный и получивший иное бытие. Водоросли шевелились, струились подо льдом и слегка вздрагивали, когда, отдавшись течению, они потом пружинисто, скачком возвращались на прежнее место. Так мы ощущали течение реки, движение воды под нами.

Я пошел сегодня к замерзшей реке, влекомый именно этими воспоминаниями. На Робье я нашел то, что искал. Я стоял на чистом, только что сотворенном льду — подо мной завороженный морозом, запаянный под стекло подводный мир.

18 ноября.

Коблика хотят забрать во фронт. Получена телеграмма с приказом: «Выехать немедленно». Куницын при встрече с Кобликом ни словом не обмолвился о телеграмме. Надо думать — прилагает все силы, лишь бы не отпустить от себя Коблика — он очень