Сказание о Ёсицунэ - Автор Неизвестен

Он переоделся, явился к Судье Ёсицунэ и погасил светильник. Затем он сказал:

– Досадно, что так получилось. Моя баба спятила, стоит ее только послушать. И все-таки, если вы останетесь здесь на ночь до утра, не миновать завтра беды. В наших местах некто по имени Ямасина Саэмон засел в укреплении и ждет появления господина Ёсицунэ, так что нынче же ночью вам надо решить, что делать. Если решите уходить, то у меня поблизости имеется лодка. Тогда садитесь в нее, беритесь, кто из вас, моих почтенных монахов-гостей, умеет, за весла и не мешкая в путь.

Бэнкэй произнес:

– Нет за нами ничего дурного, но мы не намерены причинять кому-либо беспокойство, и, раз дело обстоит так, мы сейчас же попрощаемся с вами.

Все встали, и Дзиро сказал:

– Лодку бросите в бухте Кайдзу, а там перейдете горы Арати и вступите в провинцию Этидзэн.

Судья Ёсицунэ немедленно вышел из дома, все за ним следом, и Дзиро привел их на пристань и приготовил лодку. Затем он поспешно отправился в укрепление к Ямасине Саэмону и сказал ему:

– У меня есть в Кайдзу дядя, и вот мне сейчас сообщили, будто его поранили в ссоре. Позвольте к нему отлучиться. Если ничего с ним опасного нет, я сразу вернусь.

Ямасина Саэмон ответил:

– Экая неприятность у тебя. Что ж, делать нечего, само собой, отправляйся.

Дзиро, обрадовавшись, забежал домой, взял меч, закинул за спину колчан с боевыми стрелами, подхватил лук и вернулся на пристань.

– Я с вами! – объявил он, спрыгнул в лодку и направил ее прочь от берега Оцу.

Со стороны реки Сэта дул сильный ветер, и потому поставили парус. Дзиро стал услужливо показывать и объяснять:

– Вон там виднеется каменная пагода, возведенная в древности государем Дайхаку… А вон там видна Одинокая сосна Карасаки… А вон на западе высоко вздымается гора Хиэй, тамошний храм возвел Дэнгё-дайси… А прямо по носу у нас остров Тикубу…

Послышался шум прибоя, и Ёсицунэ осведомился:

– Где это?

– Бухта Катада, – ответил Дзиро.

Тогда кита-но ката прочитала стихи:

Стынут озерные воды,

Где дикие гуси спят.

Лишь тихонько

Плещет волна

У берега бухты Катада.

Впереди показался храм Сирахигэ, и они издали ему поклонились. Когда же миновали устье реки Мано, сразу на память пришли слова старинного поэта:

Когда перепел плачет

Над устьем Мано

И ветер склоняет

К волнам тростники,

Наступает осенний вечер.

Наконец прошли мимо Имадзу, и лодка пристала к берегу в бухте Кайдзу. Высадив всех шестнадцать одного за другим, Дзиро стал прощаться. Тогда Судья Ёсицунэ подумал: «Вот хоть и простолюдин, а душа у него добрая, так не открыться ли мне ему?» Он сказал Бэнкэю:

– Будет недостойно, если мы уйдем, не сказав о себе правды этому человеку. Пожалуй, откройся ему.

Бэнкэй подозвал к себе Оцу Дзиро и произнес:

– Так и быть, тебе решено открыться. Это Судья Ёсицунэ, и он направляется в край Осю. Если в пути с ним что-либо случится, оставишь от него своим детям и внукам вот это.

И он извлек из переносного алтаря ои и вручил светло-зеленый панцирь и меч с золотой отделкой, и Оцу Дзиро, прижавши подарки к груди, сказал:

– Ушел бы я с вами куда угодно, но господину было бы от этого только хуже, и потому скрепя сердце прощаюсь. Но где бы потом господин ни остановился, явлюсь к нему на поклон.

И с тем он отбыл. «Хоть и низкого звания, а добрая душа», – подумали о нем.

А Дзиро возвратился домой и обнаружил, что жена валяется в постели и все еще ярится против него.

– Как дела? – осведомился он, но она ни слова в ответ.

Он продолжал:

– Ну что за глупость ты забрала тогда себе в голову? Этих ямабуси, чтобы не спускать с них глаз, я проводил до самой бухты Кайдзу. Потребовал плату за перевоз, они же меня непотребно облаяли. Тогда я разозлился и отобрал у них эти вот вещи. Смотри!

И он показал ей меч и панцирь. Она захлопала глазами, злость ее вмиг улетучилась, и на лице появилась ласковая ухмылка.

– И моя здесь заслуга есть, – произнесла она.

Его же передернуло от омерзения. Если мужчине случается сболтнуть о содеянной гадости, надлежит женщине укорить его: «Да как же ты мог?» А поведение жены Оцу Дзиро было отвратно.

Горы Арати

Итак, Судья Ёсицунэ покинул бухту Кайдзу и вступил в горы Арати, что на границе провинций Оми и Этидзэн. Тяжко было его супруге, позавчера еще оставив столицу и пройдя весь путь до бухты Оцу, выстрадать качку в лодке и снова идти и идти.

Еще не видела она таких мест, как эти горы Арати. Не было здесь настоящих дорог, на каждом шагу путь преграждали стволы иссохших деревьев, заросшие мохом, и острые скалы. Ноги ее были изранены, и алая кровь орошала ее следы. Когда она обессиливала вконец, ямабуси поочередно несли ее на спине.

Так забирались они все дальше в горы, а там и солнце склонилось к закату, и они, сойдя с тропы, расстелили под сенью огромного дерева шкуры, составили алтари ои и уложили кита-но кату на отдых.

Она сказала:

– Какие ужасные горы! Как они зовутся?

– Это горы Арати, – ответил ее супруг.

– Интересно! А ведь в старину их звали горы Араси. Почему же теперь называют Арати?

– Трудны для пути эти горы. Когда стали ходить через них с востока в столицу и из столицы на восток, люди ранили ноги, и лилась здесь кровь. Потому и сменили название на Арати, то есть Политые Кровью.

Тут вмешался Бэнкэй:

– Что вы такое изволите говорить, господин? Ничего же подобного! Если бы название Арати давали каждой горе, которую орошает кровь с ног людей, все бы горы в Японии, трудные для пути, назывались Арати. Нет, вот мне-то известно, что значит это название!

– Если известно тебе, – произнес Ёсицунэ, – зачем не рассказываешь? Рассказал бы сразу, чем меня попрекать.

– Сейчас расскажу. Означает название этих гор вот что. На горе Хакусан, что в провинции Кага, обитает богиня по имени Рюгуномия. Полюбила она бога Карасаки, провела время у него в столице Сига и зачала от него. Когда пришли сроки, она сказала: «Принц родится или принцесса, но, если ты не против, я буду рожать в родном краю» и с тем отправилась к себе домой. «Роды вот-вот начнутся», – сказал бог и