Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

когда мать впервые поиздевалась над приставкой «фон» фон Штернберга. Некоторые слова я раньше никогда не слышала, например «ариец». Я искала другие слова, когда вдруг услышала в холле голос отца. Поскольку никому не позволялось без разрешения входить к нему в кабинет, я быстро поставила тяжелую книгу точно на то место, откуда взяла, и убежала.

Вечером в отеле, чувствуя себя очень храброй после набега на такое взрослое чтение, я спросила мать, что значит «ариец».

– Вот ты и есть арийка, радость моя! Но тебе этого не понять – ты еще слишком маленькая. Теперь иди спать. Нам завтра работать!

Я привыкла к этой уловке – мне редко удавалось получить точный информативный ответ на мой вопрос. Наверное, именно поэтому в детстве я редко задавала прямые вопросы и выуживала информацию другими способами.

Так, значит, я не только немка, а не американка, я еще и арийка? Я уже решила, что не буду немкой. Теперь мне нужно было как можно скорее выяснить, что означает новое слово, чтобы и этим тоже больше не быть!

Наши занятия в бальном зале продолжались. Мать хорошо писала стихи к песням. Живший в ней поэт, хотя и невозможно сентиментальный и уставший от мира, что и сам осознавал, отзывался балладами, хорошо подходившими к ее стилю. Кое-какие знаменитые песни, приписываемые другим, написала Дитрих. Хотя она и злилась, когда тем или иным джентльменам возносились гимны за слова, часть которых им не принадлежала, она никогда никого не выдавала. Возможно, такая внезапная потеря мстительности была связана с тем, что эти самые джентльмены знали некоторые не вполне достойные поступки и за ней самой.

В то лето была написана одна из моих любимых песен – Allein in Einer Grossen Stadt (Один в большом городе), очень современная композиция в стиле Брехта, и одна из тех, что нравились мне меньше, Mein Blondes Baby (Моя белокурая малышка). Мать обожала ее, стихи могли бы быть взяты из какого-нибудь ее письма. В тот день, когда эта песня была закончена, мать усадила меня рядом с роялем и спела для одной меня, глаза ее наполнились слезами, а голос, в своем трехнотном диапазоне, рыдал о белокурой малышке, которая никогда не должна ее покидать.

Это был характернейший пример того, как моя мать понимала материнство. Как эта песня, так и ужасное стихотворение Жана Ришпена, которое по ее настоянию декламировалось при всяком удобном и неудобном случае и посылалось всем тем, кто ей был интересен, включая позже моих детей, основаны на «мученичестве» материнства – самом высокоценимом представлении Дитрих о самой себе.

Однажды бедный парень жил

И злую девушку любил.

Она сказала: для свиней

Дай сердце матери твоей.

Тогда пошел убить он мать,

Взяв сердце, бросился бежать.

Когда бежал, споткнулся вдруг,

И сердце выронил из рук…

И, в пыль упав, оно лежит;

Вдруг слышит: сердце говорит.

И внемлет тихой он мольбе,

«Мой мальчик, больно ли тебе?» [9]

Эту кошмарную идею мать просто обожала. Теперь, пока она пела свою «Белокурую малышку», я сидела очень тихо, отчаянно пытаясь найти нужную похвалу, которой от меня ожидали. В конце концов, меня ведь «обессмертили в песне», и радостная благодарность с моей стороны подразумевалась сама собой. Но это была такая ужасная песня, что похвала застревала в горле. Надо полагать, я приняла компромиссное решение – просто вскочила и обхватила ее руками за шею, потому что помню, как она воскликнула:

– Ребенок понимает! Она знает, что я ей говорю! Без нее – нет ничего!

Мать счастлива и довольна – значит, я все сделала правильно.

Когда мы не писали песен в Версале, мы работали в Париже – выбирали наряды. Французская пресса отнеслась к пристрастию Дитрих к мужским костюмам критически. Передовицы теоретизировали на темы того, что «настоящим леди» не следует пренебрегать условностями. В конце концов, французская индустрия моды, в то время исключительно женская, составляла важную часть экономики страны, так что их панику при мысли о том, что женское население может предпочесть свои тесные оборчатые юбки удобству брюк, можно понять. Хотя модный дом Hermès демонстрировал женские брюки еще в 1930 году, информационные агентства подхватили эту «новую» дискуссию и, при усердной поддержке со стороны парамаунтского отдела рекламы, раздули историю до уровня международного мини-скандала. Это не помешало Дитрих разгуливать по Елисейским Полям в своих костюмах в тонкую полоску. Продавщицы в магазинах бросали своих клиентов в разгар совершения покупки и бросались наружу, чтобы взглянуть, как она проходит мимо; в открытых кафе прекращалось всякое обслуживание, стыла еда, таяло мороженое, но клиенты не обращали на это внимания, они тоже глазели на нее; иные замирали с зажатой в руке или уже заткнутой за воротник салфеткой и следили за тем, как она идет по бульвару. Одни машины тормозили посреди потока, другие ехали вдоль тротуара, держась на одном уровне с ней. Люди забывали переходить улицы на перекрестках, жандармы забывали свистеть. Число следовавших за ней поклонников неуклонно росло, пока не образовывалась огромная толпа. И дело было не в мужском костюме: такое случалось каждый раз, когда появлялась Дитрих, вне зависимости от того, что на ней надето!

В первый раз, когда такое произошло, это было действительно страшновато. В Америке такое никогда не случалось. Они молчали – и как молчали! Прямо как толпа линчевателей в фильме, что я когда-то видела. Но эти лица были не сердиты, и тишина была скорее благоговейной, нежели угрожающей. Я знала, как ведут себя поклонники, но то, что происходило здесь, совершенно не вписывалось в картину Поклонения Кинозвезде. Никто не пытался ни дотронуться до нее, ни даже приблизиться к ней. Они просто хотели пребывать в ее ауре, подарить своим глазам праздник. Этот необычный дар вызывать почтение к себе у огромных масс народа был даром особенным, необъяснимым, колдовским. Он не покидал ее всю жизнь. Те из нас, кто сопровождал ее и опасался, что ее вот-вот разорвут на кусочки, постоянно дивились тому, как, глядя на орды проталкивавшихся к ней алчных поклонников, она уверенно заявляла:

– Не волнуйтесь! Они меня не тронут. Они никогда так не делают.

И, клянусь богом, она была права! Они никогда этого не делали! Никакого истеричного безумия в адрес Дитрих – она внушала трепет Затаенного Дыхания. Пусть газеты печатают свою ложь – народ Парижа обожал ее.

Брайан, неизменный рыцарь-защитник, волновался по поводу «брючных» статей, появлявшихся в