Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

Выразив вслух радость от имени дома моды и упомянув о чести, оказываемой ему присутствием мадам Дитрих, мадам директриса отодвигалась в сторону, и появлялась стайка маленьких леди, одетых в черные платья из чистого хлопка с безупречно белыми воротничками и манжетами. Они спешили исполнить то, что, казалось, было их единственным предназначением в жизни: поставить веретенообразные золотые стулья под нужным углом по отношению к подиуму, усадить мадам Дитрих и ее окружение и выдать всем маленькие блокнотики, похожие на бальные книжки, с тонкими карандашами на шелковых шнурках. Эти преданные леди были неизменным атрибутом каждого дома моды. Я часто думала, уж не покупают ли их, как пуговицы, – наборами по дюжине штук зараз.

Мы с Тами любили эти вылазки. Мы сидели на своих позолоченных стульях с карандашами на изготовку, напряженные от возбуждения и предвкушения. Тедди тоже – у него была страсть к манекенщицам. Внезапно все разговоры прекращались, и очень элегантный голос объявлял:

– Mesdames et Messieurs, дамы и господа, – Numéro Un, номер один: Rêve du Matin, «Утренний сон», – и нам являлось видение!

Манекенщицы в те дни не гарцевали, не скакали, не подпрыгивали и не хихикали, они скользили – очень медленно, вдоль узких, серых, как голуби, подиумов, поворачивались, качая бедрами, задерживались в этой позе, предоставляя аудитории достаточно времени осмотреть покрой и отделку на спине творения, которым владели лишь временно, на миг показа, затем проскальзывали назад, чтобы исчезнуть в то мгновение, когда с противоположной стороны появлялся следующий номер. Великие манекенщицы обладают удивительным чувством времени и владеют координацией мышц, достойной олимпийского гимнаста. Я никогда не уставала наблюдать за их работой.

«Утренний сон» оказался ансамблем из глубоко плиссированного тяжелого шелкового жоржета с перламутровым отливом, такого же цвета шляпки-«колокола» с крошечной полоской вуали над глазами, длинных серых лайковых перчаток и огромной муфты из молочно-серых лисьих шкур, хвосты которых волочились по полу.

Шелк и атлас, бархат и шерсть, жоржет и креп, перья, бусы, бахрома и тесьма. Платья для обеда, для выходов за покупками, для послеобеденного чаепития, для свиданий, для «скромных» ужинов. Вечерние платья для романтических встреч, ужинов в ресторанах, ночных клубов и неформальных уик-эндов. Бальные платья для оперы и для увы-столь-частых банкетов в шато. В глубокой сосредоточенности мы с Тами записывали все кодовые номера шикарных нарядов, без которых мы просто не могли жить и которые должны были купить! Пока мы витали в облаках и играли в наши «мечтательные» игры, отец трудился в поте лица, объясняя матери, что то, что она выбрала, для нее либо чересчур витиевато, либо чересчур цветасто, либо просто чересчур. Думаю, что она в некотором смысле была похожа на нас и хотела все, вплоть до серебряного платья с металлическими нитками с пятифутовым шлейфом, окаймленным чернобурой лисой. Они спорили о коллекциях только во время этого первого магазинного турне по Парижу. На следующий год она уже была гораздо более разборчива. К тому же она научилась искусно избегать отца. Отец, с такой очевидной легкостью отказавшийся от своего статуса любовника, партнера по браку, действительного мужа и отца, держался за свой титул Королевского Советника с удивительным упорством. В детстве я не понимала, что это была единственная роль, за которую он еще мог сражаться.

Дитрих в те дни никогда не покупала одежду, чтобы носить ее в реальной жизни. Состояние «в жизни» наступало очень редко. Купальный халат, одежда для готовки, наряд «для поездки на студию» могли без всяких замен жить несколько месяцев. С парижской одеждой обращались так же, как и с любыми костюмами на студии, для каждого наряда требовались свои аксессуары. Мы ходили на показы дамских шляп; специально для нее кроились туфли, сумочки и перчатки изготовлялись на заказ. Мастер по перчаткам приходил к нам в отель с саквояжами, наполненными тончайшей кожей всех животных, известных человеку и, кажется, некоторых неизвестных. Он порхал и суетился, его паучьи пальцы дрожали, разбрасывая по обюссонским коврам тончайшие в мире булавки. От орлиных глаз матери не укрывалось даже самое крошечное вздутие. Снова и снова маслянистую кожу закалывали булавками, разглаживали, снова закалывали, пока руки у матери не начинали выглядеть так, как будто они были облиты разноцветным медом. Но она все еще не была удовлетворена. Наконец своим «терпеливым» тоном она говорила ему:

– Теперь идите домой, а завтра возвращайтесь и принесите этот белый порошок, с которым работают скульпторы и врачи. Тогда мы сделаем слепок с моих рук, и вы можете их колоть сколько угодно, пока не сделаете, как надо!

Ее всегда интриговало то, как дизайнеры обуви делают слепки с ее ног, и теперь, когда она имела виды на пятьдесят пар перчаток, ей пришло в голову гениальное решение отдать свои руки нервному французскому перчаточнику так же, как она отдавала свои ноги темпераментному, но гениальному итальянскому сапожнику. Она даже стала поигрывать с идеей, чтобы Paramount прислал ей статую из «Песни песней».

– Тогда мне и на примерки одежды не надо будет ходить! Они могут колоть статую своими булавками как сумасшедшие, а мы все сможем пойти поесть!

Она бы так и сделала, только груди у статуи были такими, какие она хотела иметь, но не имела. Поэтому на протяжении нескольких недель мы придумывали все новые и новые вариации на тему, как пользоваться гипсовыми моделями частей тела Дитрих вместо настоящих.

Когда наконец знаменитые перчатки были доставлены, потребовалось двадцать минут, чтобы их натянуть на руки. Мать попыталась пошевелить пальцем и не смогла!

Это была самая тугая пара перчаток XX века. Их смоделировали по неподвижным рукам, поэтому любое движение становилось абсолютно невозможным. Каждый раз, когда мать смеялась по-настоящему, она описывалась. Теперь она бежала, пытаясь успеть в туалет, и оглушительно смеялась.

– Я не успею! Радость моя, быстро, расстегни мне молнию! Я не могу их снять, даже чтобы пописать, они такие тугие!

Наконец она устроилась на сиденье, все еще смеясь и глядя на свои руки в перчатках.

– Знаешь, они действительно безукоризненны! Такие перчатки подошли бы даже тетушке Валли. Они как раз годятся для фотографий. Мне не придется ретушировать руки – наконец-то!

С тех пор каждый раз, когда мать ходила в туалет, мы все кричали: «Мутти, ты не в своих спецперчатках? Тебе помочь?»

Переодевшись в сухие брюки, она упаковала пятьдесят безупречных пар: черные – в черную оберточную бумагу, белые, бежевые, жемчужные, серые и коричневые –