Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

британской печати, и в одном из своих писем дал ей непрошеный совет. По отношению к Дитрих такие шаги никогда не были разумны. Каждого, кто с ней не соглашался, она считала «адвокатом дьявола».

Мать прокомментировала:

– Право же, Брайан никак не может остановиться. Он думает, что это я изобрела штаны. Он что, никогда не слышал о Жорж Санд? Я-то думала, он образованный человек! Раздули невесть что! – и продолжила чтение:

Могли бы уехать ненадолго на каникулы – в деревне сейчас так мило. О бог мой, как бы мне хотелось, чтобы ты не была столь знаменита! Я бы сказал тебе «поехали», и мы бы укатили к итальянским озерам и остановились бы в Комо, пошли бы на оперу в театр Ла Скала в Милане, а потом бы отправились в Венецию. Там было бы так славно в это время года, и мы были бы так счастливы. Увы…

Мать оторвалась от письма:

– «Увы»? Когда кончится это ля-ля? Прямо Шекспир!

Брайан определенно напортачил в этом письме. Из всех людей, влюбленных в мою мать, он был моим самым любимым, и я не хотела его потерять. Я наблюдала за ее лицом с тревогой.

Увы, я не знаю, как тебя вообще можно увидеть. Если я приеду в Версаль, каждый чистильщик обуви в отеле об этом сразу же узнает, и на следующий день это будет во всех газетах мира. Это все для меня слишком тяжело, и нередко по вечерам мечтаю я о том, чтобы снова вытащить свой добрый старый «крайслер» и умчаться обратно в Санта-Монику. Ах, дорогая моя, может быть, мне все это приснилось и на самом деле ничего этого не было.

Как Мария? Обычно я не люблю детей, они меня смущают. Она – единственный ребенок на свете, которого я по-настоящему обожаю.

Это скучное письмо. Я хочу сжать тебя в объятьях, и мир кажется таким безжизненным и бесполезным, пока я не могу этого сделать.

Посылаю тебе свою самую сокровенную любовь, Дитрих.

Ахерн

Но, когда она кончила читать, все было в порядке, она не сердилась:

– Брайан посылает тебе свою любовь, радость моя. Как только работа закончится, он приедет в Париж.

Когда в комнату вошел отец, мать протянула ему письмо Брайана, сказав:

– Милое письмо от Брайана. Прочти, что он пишет про штаны. Это очень смешно! – и она ушла одеваться.

Отец вытащил из своего золотого портсигара сигарету, захлопнул крышку, засунул портсигар в карман кашемировой тужурки, прикурил от прекрасной зажигалки Cartier, устроился в парчовом кресле у доходивших до самого пола французских окон и начал читать. Я наблюдала за его лицом. Мне не нравилось, что отец читает личное письмо Брайана. Никакой истинной причины для недовольства у меня не было, но все же я чувствовала себя при этом неловко. Одно было ясно: когда я увижу Брайана в следующий раз, мне придется сказать ему, чтобы он не использовал в письмах к ней слово «увы».

Отношение матери к почте в целом было довольно необычным. Когда дома был отец, работа по открыванию и сортировке писем поручалась ему, а когда его не было – мне. Счета складывались в коричневую папку-гармошку, приглашения – слева от бювара, рабочие письма – вместе с прочим рабочим материалом в центре, личные – справа. Телеграммы, конечно, вскрывались, разворачивались и передавались ей немедленно. Письма от поклонников обычно пересылались ей через студию. Те, которые каким-то образом пробивались к ней непосредственно, выбрасывали, не открывая. Дитрих никогда не заботилась о почте поклонников, пока ей не стукнуло далеко за семьдесят, когда она стала нуждаться в этих постоянных доказательствах верности, чтобы вновь увериться в себе, и тогда она пересылала их мне, чтобы и я знала наверняка, насколько всеобъемлюща любовь к ней незнакомых людей. В отношении писем матери не свойственно было чувство конфиденциальности. И это в человеке, для которого в целом конфиденциальность, защита частной жизни была очень важна, – ошеломительный парадокс! Сначала, в детстве, я думала, что она доверяет только отцу и мне, потом поняла, что она давала читать интимные письма кому угодно.

Позже все попытки защитить ее от шантажа превращались в непреходящий кошмар. Если кто-нибудь пытался предостеречь ее от этой беспечной привычки, на него обычно бросался холодный взгляд и ему говорилось:

– Просто смешно! Никто бы не осмелился! К тому же слуги не умеют читать! Если бы они умели, им не пришлось бы быть слугами!

Из всех своих личных писем она хранила и держала под замком только письма от самых знаменитых людей, и то скорее как спортивные трофеи, нежели как память о человеческих отношениях. Наверное, именно поэтому отец сохранял всю ее макулатуру, в то время как Дитрих хранила письма Хемингуэя и Кокто. Моя мать, находясь в процессе причисления к сонму бессмертных, инстинктивно знала, с какой стаей редких птиц ей нужно летать.

Из выдающихся домов моды и от великих кутюрье приходили изысканные тисненые приглашения на показы осенних и зимних коллекций. Их доставляли молодые курьеры, выглядевшие как перекроенные версии мальчиков на побегушках от Филипа Морриса, или же аккуратно одетые и вычищенные подмастерья, которые на время сняли свои наперстки лишь для того, чтобы пробежаться до Версаля и передать Мадам приветствие своего хозяина. Дитрих была крайне избирательна – она знала, какой дизайнер подходит для ее имиджа, а какой нет. Поэтому мы ходили смотреть только коллекции Пату, Ланвен, Молине и мадам Аликс Гре. Но не Шанель. Мать называла ее «маленькой женщиной в черном костюме»; вплоть до пятидесятых годов никогда не носила ее одежду и не подозревала, насколько сильным было влияние Дитрих на этого великого дизайнера; вплоть до того, что она изобрела свои знаменитые бежевые туфли с черным мыском, вдохновившись костюмом с петушиными перьями в «Шанхайском экспрессе»!

Мы вчетвером, а также сверхвыдрессированная Зибером собака врывались в очередное священное учреждение, выбранное нами в тот день для осмотра осенней коллекции. Нас приветствовала directrice, «страж у врат» и буфер для творческого гения, неизменная фигура с внушительным авторитетом. Эти леди были генералами в армии специалистов, сержанты-инструкторы и для роскошных модниц, и для закройщиц. Управляющая Магазином, Мать-Настоятельница, Доверенное Лицо, Наперсница, Верный Друг Короны и, что почти так же хорошо, Очень Богатых Людей – и все это в одном лице, вот такие они были. Их беспокоило все, начиная от менструальных спазмов главной мастерицы по бисероплетению и кончая задержкой поставок шелковой кисеи из Италии. Эти избранные дамы стали бы находкой для любого правительства. Помимо