Мемуары - Христофор Греческий и Датский

Большой королевский дворец — «картонный ящик», как я называл его в дни моей непочтительной юности, — конфисковали после нашего второго изгнания и превратили в палату депутатов, так что он поселился во дворце, который прежде принадлежал его отцу и который во время диктатуры Венизелоса использовался для официальных приемов и государственных банкетов. Следовательно, дворец был обставлен лишь наполовину, хотя было бы лучше, если бы он был совершенно пуст, ибо мебель и украшения были на редкость безобразны. Жилых покоев там не было, и королю пришлось сидеть на своих чемоданах в коридоре, пока для него готовили спальню.

В первые месяцы после Реставрации ему было непросто, и он буквально похудел до костей, ибо он всегда был крепким юношей, а теперь худ как палка. Две его сестры, Ирина[345] и Екатерина[346], помогают ему и берут на себя многие социальные функции. Ирина выступает в роли хозяйки, и благодаря ей все работает как часы.

Ни один король в наши дни не сидит слишком уверенно на своем троне, но я абсолютно уверен в будущем Греции. Георг обладает всеми качествами, которые делают его хорошим королем. Он искренен, уравновешен и решителен. От моего отца он унаследовал чувство справедливости и его способность всегда понимать точку зрения оппонента, и он точно знает, когда можно уступить, а когда следует проявить твердость. Хотя его правление нельзя назвать гладким, он завоевал любовь и уважение.

Ему очень повезло с премьер-министром, генералом Иоаннисом Метаксасом[347], верным и преданным другом сначала короля Константина, а затем его сына. Его верность королевскому дому привела его к изгнанию во времена Венизелоса, и ему только чудом удалось спастись.

Между прочим, он был единственным человеком (за исключением короля Константина), чей совет, если бы к нему прислушались, мог бы предотвратить трагедию малоазийской кампании.

В изгнании во времена Венизелоса в 1916 году, он укрылся сначала на Корсике, а затем в Италии, где оставался до 1920 года, когда вернулся с кратким визитом в Афины. На обратном пути во Флоренцию он узнал о превосходстве сил турок в Малой Азии и о неприятном сюрпризе, который готовил Мустафа Кемаль ничего не подозревающим грекам, которых одурачил Венизелос, заставив поверить, что кампания станет для них легкой прогулкой. Метаксас, который был одним из самых талантливых людей в штабе короля Константина во время Балканских войн, был настолько убежден в правдивости этой информации, что задержал греческую миссию в Бриндизи, направлявшуюся в Лондон для обсуждения кампании, и предупредил ее членов не принимать никаких решений без определенных гарантий поддержки со стороны Великобритании. Обманутые ложной уверенностью в обещаниях Венизелоса, они даже не удосужились выслушать Метаксаса и намекнули, что ему лучше заняться своими делами.

Несколько месяцев спустя Метаксас и его семья вернулись в Грецию и сняли виллу на морском курорте, где жили до тех пор, пока генерала не отозвали в Афины. Он еще более настойчиво советовал заключить мир с Турцией при первой же возможности и удалиться из Малой Азии до полного разгрома. Но министры не желали слушать его доводы. Греция столкнулась с одним из самых страшных разгромов в своей истории!

Гунарис[348], который был тогда премьер-министром, зная военные способности генерала, предложил ему пост начальника штаба, но тот отказался, заявив, что не будет руководить кампанией, в которую не верит.

Вместо этого он писал острые статьи в газеты, указывая на безрассудство предприятия и призывая ни в коем случае не отправлять короля Константина в Малую Азию, чтобы возглавить армию и таким образом нести на себе основную тяжесть ответственности за неизбежную катастрофу.

Остальная часть этого рассказа — уже история. Метаксас оказался прав, трагически прав. Греческая армия была уничтожена, а Смирна обращена в пепел. Король Константин отрекся от престола, а верный друг, пытавшийся спасти его, был вынужден бежать от мести венизелистов.

Благодаря помощи норвежского консула он поднялся на борт норвежского судна, переодетый обычным матросом, в сопровождении жены и секретаря, которые были одеты в поношенную одежду и представлялись бедными эмигрантами.

Едва они покинули порт, как два торпедных катера высадили свои экипажи с приказом найти Метаксаса и застрелить его на месте.

Беглецы решили высадиться в Мессине, но, поскольку у них не было паспортов, они могли сделать это только тайно. Родственники, уже находившиеся в городе, связались с контрабандистами, которые согласились увезти их на рыбацкой лодке. Итак, грузовое судно на мгновение остановилось у Мессинского пролива, и при свете луны трое пассажиров пересели на маленькое суденышко, которое благополучно доставило их севернее Мессины, откуда они смогли добраться до Палермо. Наконец, перебравшись сначала в Неаполь, а затем в Рим, они прибыли в Париж, где оставались до тех пор, пока объявленная в 1924 году всеобщая амнистия не сделала безопасным их возвращение в Грецию.

* * *

В ноябре 1935 года, через год после Реставрации, тела короля Константина, королевы Софии и моей матери были вывезены из склепа во Флоренции и доставлены в их родную страну. Я и все члены семьи собрались в Афинах, чтобы почтить это возвращение домой. Память о нем останется со мной на всю жизнь.

Мы с женой приехали туда за месяц до церемонии, потому что я не хотел, чтобы она впервые увидела мою страну в трауре, ведь я так часто описывал ей красоту закатов, силуэты гор на фоне неба, яркие цвета, такие, будто Всемогущий излил все содержимое своей палитры, разбрызгивая голубые, зеленые и пурпурные краски на пейзажи. Но я забыл рассказать о том, что климат Греции никогда ничего не делает вполсилы: если идет дождь, то он ЛЬЕТ.

И это было именно то, что случилось, когда мы зашли в Пирей. Над небом висели черные тучи, пелена дождя тяжелой завесой закрывала землю.

Но теплота приема заставила нас забыть о недружелюбии небес. Неистово звонили колокола, гудели сирены, вызывая горько-сладкие воспоминания о том последнем возвращении домой, когда мать, королева-регентша, встречала нас на своем катере.

Король и брат Андрей прибыли встретить нас и поприветствовать мою жену, и мы отправились во дворец по улицам, украшенным флагами и окруженным ликующими людьми. И вдруг погода резко переменилась, тучи расступились, и один длинный луч солнца упал на Акрополь, позолотив его.

Даже я никогда не осознавал красоту Акрополя, пока не увидел его освещенным в нашу честь в ту ночь. Мы с женой стояли на балконе и смотрели на него, завороженные красотой открывшегося перед