Мемуары - Христофор Греческий и Датский

Вилла Мадама была одним из самых красивых домов в мире. Ее построил Джулио Романо по эскизам Рафаэля, который вместе со своими учениками украсил лоджию для кардинала Джулио Медичи (впоследствии папы Климента VI).[322] Она получила название в честь Маргариты Австрийской[323], дочери Карла V[324] и жены Алессандро Медичи[325].

Когда Фрассо купил ее, она была практически в руинах, но ее отреставрировали до былого состояния с большим художественным вкусом и пониманием, прибегая к советам ведущих архитекторов. Как только ремонт был завершен, Фрассо переехали и провели там много весенних и летних месяцев. Однако позже, когда дела вынудили их проводить большую часть года в Америке, виллу начали сдавать на зиму в аренду. Однажды ее сняла миссис Джеймс Корриган и устраивала там великолепные приемы, которые могли соперничать с роскошью Маргариты Австрийской. Через год ее снимала семья Бунс. Сейчас ее арендовало министерство иностранных дел, и там живут и устраивают приемы известные дипломаты.

Когда я гостил на вилле Мадама во времена Фрассо, то часто задавался вопросом, возвращались ли туда когда-нибудь души умерших Медичи и желали ли отравить пиршества своих преемников. Наверное, из зависти они бы всех нас отравили, если бы только могли![326]

Дом всегда был полон гостей. Звезды кино (Дуглас Фэрбенкс[327], Мэри Пикфорд[328], Гэри Купер[329], Кей Фрэнсис[330]), английские герцогини, банкиры, политики, известные музыканты, поэты с анемичной внешностью. Весь этот социальный коктейль идеально сочетался в течение нескольких лет, пока Фрассо не уехали и не оставили нас сожалеть о том, что их римского дома больше не существует.

Еще двумя близкими друзьями, которыми я обязан Риму, были миссис фон Ленгкерке Мейер и ее дочь Донна Джулия Брамбилла[331]. В течение нескольких лет миссис Мейер была женой посла Соединенных Штатов в Риме[332], а ее дочь вышла замуж за итальянского дипломата[333], последний пост которого был в Афинах, где и он, и его жена приобрели огромную популярность и где о них тоскуют по сей день. Когда и мать, и дочь остались вдовами, они вместе поселились в Риме, и их дом находился недалеко от нашего.

Миссис Мейер обладала очень решительным характером и точно знала, кого она любила или не выносила. Однако мы с ней были хорошими друзьями, и ее смерть стала настоящим горем. Дружба все еще продолжается с ее дочерью, которая, если она снова выйдет замуж, станет идеальной супругой посла.

Знаю, что Александр Кирк[334] рассердится на меня за то, что я пишу о нем, так как он избегает огласки любого рода, но я все равно должен сделать это в знак благодарности, так как многим ему обязан. Он и его мать[335] прожили в Риме много лет, и я никогда не видел двух более преданных друг другу людей. Она была одной из тех женщин, которые кажутся нестареющими. У нее был быстрый, живой ум и живые реакции юности в сочетании с чувством юмора и пониманием, которые может дать только огромный жизненный опыт.

Ее сын, Александр, был советником посольства Соединенных Штатов, и весь Рим был в восторге от того, что он всегда знал, за какую ниточку дергать и когда именно ее дернуть. Его такт и понимание дел снискали ему доверие всего итальянского министерства иностранных дел, и он много сделал для развития дружбы между Италией и Америкой. Но увы! Я должен написать о нем в прошедшем времени, потому что его перевели из Рима.

Частой гостьей у Фрассо была супруга Уильяма Бойса Томпсона[336], у которой была прекрасная яхта «Alder», ожидавшая ее в Чивита-Веккья.

Однажды она пригласила нас с женой в круиз, и мы отплыли в Сардинию, Корсику и Монако, закончив путешествие на Капри. Переход между Монако и Кап-Корс был опытом, который сложно забыть.

После обеда мы все блаженно дремали в огромных шезлонгах, а я предавался своей дурной привычке спать с открытым ртом, когда волна выбрала этот момент, чтобы выплеснуться на палубу и, между прочим, прямиком мне в глотку! Яхта сильно накренилась, отбросив тяжелое кресло и меня на другой конец палубы, разбудив всех остальных, а я при этом выплевывал морскую воду, как кит.

Мы попрощались с нашей очаровательной хозяйкой на Капри, где присоединились к мисс Корнелии Армсби, снявшей виллу с видом на Фаральони, две огромные скалы, выступающие из моря.

Американский посол[337] и миссис Геррет также сняли виллу недалеко от города на склоне холма. Кузина посла, мисс Томас, была помолвлена с графом Опперсдорфом, и так как она была совсем одна, решили, что свадьба состоится в маленькой церкви, примыкающей к вилле Герретов.

Попасть туда было непросто, так как на крутых склонах Капри никуда не добраться, если не идти пешком или не ехать на осле. Жарким августовским утром мы отправились на воскресную прогулку в церковь! К тому времени, как мы добрались до нее, мы все буквально промокли от пота.

После свадебного завтрака все мужчины сняли фраки, женщины, как обычно, были практически раздеты, и мы все валялись на террасе, пытаясь охладиться, ожидая, пока невеста переоденется. Посол последовал примеру всех и появился в яркой синей рубашке, в которой, кстати, позировал для своего портрета известного испанского художника Сулоаги[338].

* * *

Есть только один недостаток в том, чтобы писать о своих друзьях: это знаменует собой прохождение лет, ибо, чтобы отыскать многих из них, приходится копаться в далеком прошлом. Чтобы добраться до некоторых из них, имевших большое значение в моей жизни, я должен перевернуть страницы назад, к тем далеким дням в России, когда я гостил у своей сестры в Михайловском.

Одной из таких подруг была Соня Шереметева[339], которая также является моей троюродной сестрой, ибо ее бабушка была дочерью императора Николая I (моего прадеда) и вышла замуж сначала династическим браком за герцога Лейхтенбергского, а затем, после его смерти, за адъютанта ее отца, графа Строганова[340]. От этого второго брака родилась девочка, ставшая женой генерала Шереметева и матерью Сони[341].

Мы с Соней дружим с тех пор, как вместе играли в саду ее матери в Петергофе, пока наши няни-англичанки сплетничали в тени, и за все года мы не теряли связи друг с другом.

История