Мемуары - Христофор Греческий и Датский

сотрясли вопли, так что мы все бросились смотреть, что с ней случилось. Мы нашли ее на галерее, в ночной рубашке, с мизинца правой руки стекала кровь. Оказалось, что как только она начала засыпать, ее за руку, свисавшую с кровати, укусила мышь. Поставили ловушку, мышь поймали и выпустили ее в саду, но вкус крови, должно быть, придал ей мужества, ибо на следующий день она снова вернулась, чтобы броситься в атаку.

Если бы я отдал должное теме приема гостей в Риме, мне пришлось бы посвятить ей целую книгу, и, вероятно, никто не захотел бы это читать, потому что вечеринки, какими бы замечательными они ни были, делаются скучными по прошествии времени. В пересказе они больше похожи на черствое печенье и выдохшееся шампанское. Так что ограничусь описанием одной-двух хозяек, которые часто устраивали красивые развлечения.

Одна из них — герцогиня Сетмонета, урожденная Виттория Колонна[308]. Ее великолепный палаццо построен на руинах театра Марцелла и был известен ранее как Палаццо Орсини.

Однажды Виттория сдала свою квартиру нынешней принцессе Оттобони, в то время — супруге Гектора Сассуна, итальянке по происхождению. Они решили вместе устроить там бал, что было весьма грандиозным делом. Все танцевали с огромным удовольствием, а ужин изобиловал вкусными блюдами и превосходными винами. Все ели и пили вволю, и, когда все были сыты, начался котильон.

Во время него гостям раздавали милые подарки, множество цветов, портсигары, трости, косметички и т. д. Но изюминка бала была впереди. Хозяйки договорились войти в бальный зал вместе, держа в руках огромный зонт, один из тех, которыми благоразумно пользуются при игре в гольф. Он был увешан шарфами, носовыми платками и галстуками.

Возможно, причиной тому был ужин, но в любом случае вид этого ярко украшенного гирляндами зонта оказался слишком возбуждающим для невозмутимости гостей. Все они кинулись к хозяйкам, которых чуть не затоптали насмерть, пытаясь оторвать все, что только возможно, от зонта, который в конце концов поломали. Только больная лодыжка удержала меня от этой битвы! Не хочу бросать тень на римское общество, так как слышал, что то же самое происходит и в других странах.

Другой дом, чьи приглашения были и остаются очень востребованными, — это дом княгини Джейн ди Сан-Фаустино, урожденной мисс Кэмпбелл из Нью-Йорка[309], чьи остроумие и более чем язвительный язык известны во всем мире. Ей 75 лет, но она по-прежнему управляет своим окружением железной рукой, ее величественная фигура, окутанная вдовьим покрывалом, вселяет благоговейный трепет в сердца римских матрон и приезжих иностранцев.

Тем не менее, она может быть лучшим другом, которого только можно пожелать в чрезвычайной ситуации. Никогда не забуду, что она сделала в Венеции для меня и моей первой жены, когда некоторые так называемые «друзья» жены заклеймили нас как «германофилов». Джейн взялась за нас и терроризировала словесными перепалками этих уже «бывших друзей», которые неизменно терпели поражение и с позором отступали. Немногие люди имеют смелость вступиться за своих друзей в такие моменты, ибо сделать это означает либо разделить их позор, либо, в случае королевских особ, прослыть снобом. Принцесса Джейн не относится ни к тем, ни к другим… она никогда не была настроена пронемецки и уж точно не была снобом.

Мода быть «германофилом» или «любую-национальность-филом», слава богу, уже прошла, что же касается сноба, то — что такое сноб? Бедные королевские семьи должны благодарить судьбу за богатых снобов, иначе где бы они были? Я встречал много так называемых снобов и находил их такими же людьми, как и все остальные. По правде говоря, я и сам такой в отношении художников; мой собственный род интересует меня, но мало.

Но я только что говорил о Венеции, и это напомнило мне восхитительный палаццо, в котором я гостил, — дворец графа и графини Вольпи ди Мисурата[310] на Большом канале. Гораздо приятнее остановиться у очаровательных друзей в самой Венеции, в уютном доме, чем в перегруженном Лидо или в одном из городских пряничных отелей, стены которых выпирают наружу и в которых останавливается множество путешественников всех национальностей. «Невеста Адриатики», безусловно, может похвастаться некоторыми странными зрелищами и необычным поведением. Но ничто не способно нарушить ее безмятежную красоту и обаяние.

Помимо того, что Граф Вольпи является одним из самых выдающихся финансистов наших дней, он еще и один из самых очаровательных и добрых людей, которых я встречал. Что касается графини, то если Всевышний когда-либо отправлял на землю ангела, чтобы заботиться о человечестве, то это она!

Еще одна выдающаяся личность Венеции — графиня Морозини. Женщина всемирно известной красоты и большой индивидуальности, хотя она и достигла преклонного возраста, но по-прежнему занимает неоспоримое место в венецианском обществе.

На Лидо иногда завязываются прочные дружеские отношения, и за это я буду благодарен судьбе до самой смерти. Когда мы с моей первой женой были в Венеции в 1920 году, то встретили мисс Корнелию Армсби[311], очаровательную калифорнийку, и ее подругу, мисс Тауэр, которая впоследствии стала миссис Тафт. Мы сразу подружились, но очень скоро наши пути разошлись. Много лет спустя я очень настойчиво посоветовал ей приехать в Рим и поселиться там. Она сняла прекрасную квартиру в Палаццо Колонна, и ее вечера согревали сердце своим непринужденным гостеприимством и прекрасным настроением.

Еще одной американкой, купившей палаццо в Венеции, была миссис Джеймс Корриган. Однажды она устроила грандиозный бал и попросила нас приехать к ней в гости за несколько дней до него. Все было прекрасно подготовлено. Гостей попросили одеться в белое, и эффект был изумительный. Мы ужинали за четырьмя большими столами в двух смежных комнатах. Где-то в середине ужина мы услышали ужасный грохот из соседнего зала, сопровождавшийся криком. Большая фарфоровая ваза, стоявшая на старом венецианском буфете, каким-то образом сдвинулась с места и упала на пол, едва не задев голову княгини Сан-Фаустино.

Гостеприимство миссис Корриган стало почти легендой, но мало кто знает о теплом, милосердном сердце, что бьется под этой, казалось бы, сверхобщительной внешностью. Имен тех, кто должен быть ей благодарен, — легион.

* * *

Событие, о котором я всегда буду вспоминать не без изумления, — это свадьба принца Пьемонтского с бельгийской принцессой Марией Жозе[312], которая состоялась в Квиринале в 1930 году. По чьей-то вине она превратилась в одну длинную череду неразберихи.

Во-первых, церемония была назначена на 10 часов утра, и всех гостей попросили быть там не позднее девяти. На всякий случай большинство из нас прибыли еще в восемь. Мы были готовы к двухчасовому ожиданию, но никак не