Мемуары - Христофор Греческий и Датский

напыщенный человек, лицо которого выражало точно общепринятое профессиональное сочувствие. Он немедленно взял на себя все заботы и величавым жестом приказал поднять гроб восьмерым мужчинам, явившимся с ним. К сожалению, они были разного роста (один определенно был больше шести футов, а остальные семь — примерно до пяти футов и двух дюймов), и, пытаясь поднять гроб на плечи, чуть не выронили его за борт, к ужасу невестки и меня, следовавших за ними по трапу. Даже самообладание великолепного гробовщика, казалось, несколько поколебалось, потому что он тотчас приказал им:

— Поставьте гроб на минутку, джентльмены.

Там была только груда багажа, на который его можно было поставить, но они поспешно повиновались, и мы молча ждали, пока они придут в себя.

Внезапно я коснулся руки моей невестки:

— Ты видишь то, что вижу я? — прошептал я.

— Да, конечно, но я надеялась, что ты не заметишь.

Гроб жены стоял на огромном черном сундуке, на котором блестящими белыми буквами были начертаны слова «Гран-Гиньоль»![277] (Позже я вспомнил, что с нами на корабле прибыла гастролирующая труппа.)

Мгновение мы безмолвно смотрели на это, а потом наши губы начали дергаться…

— Как смеялась бы Нэнси!.. — воскликнули мы оба одновременно. И сами рассмеялись, впервые за те печальные дни.

Раз уж я поднял эту тему, то могу также отметить еще один неприятный случай, произошедший в 1911 году в Санкт-Петербурге на похоронах моей бабушки[278].

Похороны члена императорской семьи в те времена были торжественным обрядом. Панихида длилась с 9 до 14 часов и сопровождалась великолепной музыкой. Мне жаль любого поклонника музыки, который ни разу не слышал русское отпевание, каким оно было в те дни, они упустили самые прекрасные гармонии, известные этому миру.

Бабушка лежала в круглом мраморном зале дворца на носилках, стоявших на возвышении, утопавшем в цветах. Лес высоких восковых свечей наполнял своим светом зал, а по углам носилок стояли четыре ее фрейлины. Между мраморными колоннами висели тяжелые черные драпировки, образующие места, где должны были стоять разные члены семьи со своими женами и детьми.

Накануне похорон отслужили долгую службу, и по ее окончании каждый из сыновей и дочерей покойной Великой княгини поднимался, чтобы проститься с ней в последний раз перед тем, как гроб запечатали. Один за другим они поднимались по ступеням возвышения и наклонялись над носилками, чтобы поцеловать икону на ее груди.

Внезапно певчих прервал страшный грохот и продолжительный лязг металла о мраморный пол. Великий князь Димитрий[279], который был очень близорук, неправильно рассчитал расстояние, наклонился слишком далеко и, сделав полное сальто над гробом своей матери, скатился вниз по ступеням возвышения.

Ему помогли подняться на ноги, скорее испуганному, чем раненому, и церемония продолжилась, но боюсь, что те из нас, кто принадлежал к более молодому поколению, едва могли сдержать смех.

Чтобы меня не сочли слишком легкомысленным из-за этих историй, должен добавить: я верю, что это не смерть духа, и надеюсь, что однажды загляну за край тучи и найду, над чем посмеяться на собственных похоронах.

После похорон матери во Флоренции я вернулся в Рим, где занялся обустройством ее комнат. Нет ничего более мрачного, чем грустный обычай сохранять нетронутыми комнаты того, кому они больше никогда не понадобятся. Они превращаются в мавзолеи, и с течением времени вокруг них создается болезненная атмосфера, так как у близких не хватает мужества что-либо изменить.

Например, русская императрица Мария не позволяла, чтобы кто-то трогал комнаты ее мужа, Александра III, в Гатчине: каждая вещь, вплоть до носового платка на его письменном столе, должна была оставаться так, как было при его жизни. По той же причине лишился многих покоев Зимний дворец в Петербурге. Император Николай I умер там, и его комнаты, со всеми их ассоциациями, не трогали, а окровавленное ложе убитого бомбой нигилистов Александра II сохранилось вместе со всеми его личными вещами. Я решил, что в моем доме никогда не произойдет ничего подобного, поэтому изменил все.

Я не буду описывать первые недели на вилле после смерти матери, оставив эти воспоминания для близких, потому что каждый в своей жизни когда-то проходил через подобное. Через некоторое время жизнь снова приняла свой нормальный вид, в нее вернулись вечеринки и развлечения.

Когда королева Швеции Виктория[280] купила виллу рядом с моей и обустраивала ее, я сдал ей свою на шесть месяцев, так как собирался в Америку. Она пригласила меня на чай за день до моего отплытия и настояла на том, чтобы дворецкий поставил стол на его привычное место и расставил все точно так, как это было у меня. Никогда не забуду этой трогательной человечной доброты.

Когда завершился ремонт на ее вилле, она снова позвала меня на чай, но на этот раз я так рассмешил ее довольно непочтительным рассказом о другой королевской семье, что у нее случился рецидив, и больше меня уже не приглашали.

На вилле у королевы я впервые встретил загадочного и энергичного шведа, доктора Акселя Мунте[281].

У Акселя Мунте было так много сторон, что никогда нельзя было быть уверенным, какая из них настоящая, и я боюсь, что он сам не знал этого. Первое, что бросалось в глаза, это огромная сила его личности. Он настолько исполнен жизни, настолько яростен, что и реакция на его личность соответственно сильна. Везде, где упоминается его имя, вы встретите противоречивые мнения о его характере… «Этот человек — святой», — скажет один… «Он сатир…», — скажет другой, правда же в том, что любят его люди или нет, они всегда делают это очень бурно. Кажется, всю жизнь он преклонялся перед женщинами. Они начинали с того, что обижались на его резкие манеры и кажущееся безразличие к их обаянию, а заканчивали тем, что влюблялись в него. Я могу сказать только то, что моя жена, свекровь и я провели один из самых забавных часов в нашей жизни, когда однажды мы пригласили Мунте и княгиню Джейн ди Сан-Фаустино на чай и услышали их обсуждение вопроса о том, что заставило ее влюбиться в него, когда она впервые приехала в Рим сорок лет назад. Никто из нас не мог сдержать смеха.

Что очень характерно для Мунте, так это то, что он старался не относиться к себе серьезно и не позволял этого никому другому. Если вы рассказывали ему, что вам понравилась его знаменитая книга «Сан-Микеле», его глаза блестели, и он выдавал какой-нибудь легкомысленный ответ, рассчитанный на то, чтобы сдержать ваше красноречие. Он очень скромен. Например, мало