Мемуары - Христофор Греческий и Датский

ремонт, я перевез свое имущество из Спенсер-Хауса, а заодно и все вещи, оставленные матерью в Афинах, когда она отправилась в свое последнее путешествие в Россию. Когда дворец был конфискован, мадам Каролу сохранила не только всю мебель и безделушки, но и большую часть вещей, принадлежавших отцу и остальным членам семьи.

Из Лондона прибыло 11 фургонов, и, так как мы не были готовы расставить их содержимое, все выгрузили в саду, прямо перед входом. К счастью, весна была теплая! Затем начали приходить вещи из Афин и дополнили этот хаос.

Я рано облысел, но в тот момент рвал на себе оставшиеся клочки волос, пытаясь все перенести, расставить, покрасить и сложить в кратчайшие сроки. В те дни у меня было только два вида занятий — разгрузка мебели и верховая езда. У Фрассо я пристрастился к римской охоте. В те дни они еще проходили сравнительно недалеко от города, поскольку пригороды еще не разрослись настолько, что лошадей приходится увозить и привозить на грузовиках. Новичку римский ландшафт может показаться плоским и скучным, но это очень обманчиво. Трудно вообразить себе такое количество оврагов, ручьев, неожиданных каменных препятствий и заборов из колючей проволоки, и если вам удалось охотиться там несколько сезонов и выжить, поверьте мне на слово, вам не стоит бояться никакой другой езды по пересеченной местности в Европе.

Почти все римское общество, по крайней мере те, кто мог позволить себе содержать лошадей, десять или пятнадцать лет назад были большими поклонниками этого вида спорта. Сейчас, когда возникли трудности с транспортом, он уже не так популярен, как раньше. Тем не менее, знаменитая школа верховой езды «Tor di Quinto» продолжает обучать итальянских и иностранных учеников.

Фрассо одалживал мне лошадей, одна из которых принесла мне мой первый трофей — лисью голову, которую называют маской и которая в Италии считается главным трофеем, а не хвост, как это принято в Англии. Лапа передается второму участнику убийства.

Позже я ездил на ирландском скаковом из ливрейной конюшни, огромном коне, настолько высоком, что каждый раз, когда я ставил ногу в стремя, чтобы взобраться на него, колено оказывалось вровень с моим ртом. Он был таким же импульсивным, как и большинство представителей этой породы. Всякий раз, когда мы подходили к какому-нибудь внушающему благоговение склону, он поднимал копыта, громко ржал и бросался в бездну. Когда это случилось в первый раз, я закрыл глаза и мысленно отдал Богу душу! Мы помчались вниз, перешли вброд что-то, о чем я не помню, и стремительно помчались вверх по другой стороне. Через некоторое время я привык к его повадкам, и именно эта его эффектная выходка стала нескончаемой радостью для остальных участников охоты.

Падения довольно часты при римской охоте. У маркиза Казати, женатого на красивой американке, была особенно неприятная лошадь, по вине которой чуть не случилась трагедия. Мы поднимались на крутой холм, увенчанный одним из этих ужасных заборов. В нескольких ярдах справа от нас были ворота, и я крикнул ему, чтобы он проехал через них, но он не последовал совету. Его лошадь, уставшая после долгого бега, не смогла преодолеть препятствие и рухнула на землю вместе с наездником. Я, проехав через ворота как раз вовремя, стал свидетелем падения. Лошадь поднялась и побежала пастись, явно довольная своим достижением, но бедняга маркиз остался лежать ничком без сознания. Это был красивый мужчина с орлиными чертами лица и довольно выступающим носом, но, когда я перевернул его на спину, носа не было видно, была лишь пуговица на его месте.

Я поспешно огляделся в поисках остальных участников охоты, но, к сожалению, они были далеко позади, а тем временем я оставался с лежащим без сознания и явно тяжело раненым человеком на руках. Вдруг я вспомнил, что видел в долине корыто с водой, и, вскочив на коня, отправился на его поиски. У меня не было ничего, что могло бы служить емкостью, кроме моей мягкой шляпы, так что я наполнил ее до краев и, держа ее в зубах, попытался снова влезть, не пролив ни капли. Но я забыл одну особенность моего коня, а именно то, что он не выносил прикосновения к спине (я часто удивлялся, как конюхи вообще умудрялись его оседлать). Я коснулся одного из этих щекотливых мест, и тут же получил сильный удар, от которого шляпа отлетела в сторону, обдав меня с головы до ног содержимым. Но я снова наполнил ее и взобрался на коня, на сей раз успешно.

К тому времени, как я добрался до места катастрофы, подоспели остальные охотники, и я с облегчением увидел, что маркиза взяла на себя женщина, которая уже оказывала первую помощь. Но вода все равно пригодилась. Сейчас нос маркиза восстановлен в первоначальном виде, но его владелец пролежал тогда несколько недель.

* * *

Мать должна была приехать в Рим в апреле, так что нужно было поторопиться, чтобы подготовить обещанный дом в срок. Ее комнаты устроили так, чтобы напоминать те, что были у нее в Афинах. Украшения и мебель остались прежними, все ее книги и безделушки были расставлены, а ее картины висели на стенах.

В перерывах между расстановкой мебели я ходил на небольшие неофициальные вечеринки, ибо нет ничего более деморализующего и душераздирающего, чем сидеть в одиночестве и предаваться жалости к себе. Никогда не забуду доброту, проявленную ко мне тогда всеми моими римскими друзьями.

У Фрассо постоянно присутствовали люди за обедом или ужином, и потоки интересных личностей текли через их единственную гостиную: члены королевских семей, политики и артисты всех мастей.

В конце концов я решил, что лучший способ ускорить рабочих в моем новом доме — занять его самому. Это было похоже на кемпинг, потому что комнаты были обставлены лишь наполовину, но определенно ускорило работу. Потом приехала мать со своей фрейлиной и горничными, и атмосфера стала более домашней.

Одна из этих служанок была с матерью почти всю ее жизнь. (Я уже рассказывал историю о том, как она разгромила большевиков в словесной битве.) Но теперь она состарилась и была искалечена ревматизмом, поэтому мать наняла русскую сиделку, чтобы ухаживать за ней. Эта дама тоже была далеко не первой молодости. Она много лет проработала в больнице, которую мать основала в Пирее в память о моей сестре Александре[276], рано умершей жене Великого князя Павла. Помимо обычных греческих пациентов, там лечили сотни русских моряков. Однако после потрясений в Греции в 1923 году все, что было связано с