Мемуары - Христофор Греческий и Датский

Еще один дом, в котором я любил бывать, принадлежал Элизабет Марбери[269]. Мы с ней очень подружились, несмотря на разницу в возрасте, ведь она была из числа тех людей, которые вечно остаются молодыми. Некоторые из моих самых счастливых часов в Америке прошли в ее старом фермерском доме в штате Мэн, на Белгрэйдских озерах, где мы ловили щук, а мисс Марбери грузно сидела на корме лодки, которая опасно опускалась каждый раз, когда она двигалась.

Это она познакомила меня с Уильямом Райтом[270], который в то время был завсегдатаем самых оригинальных вечеринок Нью-Йорка и всегда первым принимал у себя новейших кинозвезд, самых модных музыкантов и других знаменитостей.

Помню одну из его костюмированных вечеринок, на которую я и мой двоюродный брат, Великий князь Димитрий Павлович, явились как иностранные дипломаты, с накладными бородами и целой кучей блестящих орденов на груди.

На ужине в их доме я встретил Чарли Чаплина[271] и композитора Джорджа Гершвина[272]. Поначалу это был самый обыкновенный ужин, но не думаю, что кто-то способен вести себя официально более десяти минут в компании Чарли. Он начал рассказывать смешные истории, передразнивая разных персонажей в своей неподражаемой манере. Сначала он рассказывал их своим соседям, а потом и всем присутствующим, потому что все остальные перестали беседовать, чтобы слушать его. Вскоре все мы сотрясались от смеха, и даже дворецкий и лакеи с трудом сохраняли серьезность.

После этого Гершвин сел за рояль в гостиной и начал играть оперные мотивы, а Чарли взял газету и начал петь слова из различных рекламных объявлений на манер классической оперы.

Затем к нему присоединился еще один гость, скрипач Пол Кочански[273], и они вдвоем устроили бурлеск с Чарли в роли канатоходца.

Именно в таких импровизированных моментах лучше всего была видна необыкновенная гениальность Чарли Чаплина, изящность его жеста, та индивидуальная утонченность, которой нет ни у одной другой звезды сцены или экрана. Если бы не тот трагигротескный образ, который навязал ему мир, он мог бы в полной мере раскрыть свой гений. Если бы он развил свой дар, из него мог бы получиться блестящий музыкант, великий певец и, возможно, прекрасный писатель.

Однажды он прочитал мне свое стихотворение, и я был поражен как его красотой, так и тем глубоким пониманием жизни, которое в нем отражалось. Оно было пронизано меланхолией, неотделимой от Чарли Чаплина, ибо, несмотря на весь его успех и блеск, которым окружил его Голливуд, он оставался трагической фигурой.

Глава XVI

В Италии. — Римские охоты. — Смерть матери

После похорон Нэнси я отправился к моей невестке Хендерсон Грин и ее мужу в Монклер, где их неизменная доброта и понимание помогли мне пережить первые недели горя и одиночества. Потом за дело взялся целитель «время» и рана стала постепенно затягиваться, хотя шрам остался навсегда.

Проведя несколько месяцев в Америке, я вернулся в Лондон с пасынком Уильямом Б. Лидсом и племянницей Ксенией. Срок аренды Спенсер-Хауса истек, и нужно было все перевезти. Серебро, мебель, картины и вещи, которые должны были быть разделены между мной и Уильямом, валялись повсюду в безнадежном беспорядке. Пока завершал дела, я жил в «Кларидже», а затем, проведя Рождество с матерью, уехал в Италию, оставив ее на попечение сестры.

Я не мог оставаться в Лондоне со всеми его тягостными ассоциациями и хотел выбрать место, в котором мог бы устроить дом для матери. С тех пор как разразилась русская революция, она не знала ни минуты покоя. Ее домами, или, вернее, ее так называемыми домами, были отели, один за другим… в Швейцарии, Париже, Лондоне… В лучшем случае она гостила в чужих домах. Она переносила все это с глубокой и непоколебимой верой в Бога, без единого слова протеста или жалобы. Так было всю ее жизнь: она никогда не думала о себе, а только о других.

Ни одно ее утро в Афинах не проходило без посещения благотворительных учреждений, больниц, школ и тюрем.

Всякий раз, когда она входила в палату, классную комнату или тюремную камеру, ее появление было подобно лучу солнца, и для каждого у нее всегда находилось слово сочувствия, сострадания или ободрения. На протяжении многих дней и ночей она могла часами сидеть у какой-нибудь бедной больничной койки, держа руку, которая ослабляла свою хватку только тогда, когда подкрадывалась Смерть. И в то же время ее собственная жизнь была полна печали.

Я хотел подарить матери по крайней мере собственный дом, если в моих силах дать его ей, поэтому занялся поисками.

Я выбрал Италию, во-первых, потому, что она напоминала бы ей Грецию, а во-вторых, потому, что ей подходил климат. В качестве предварительного шага я отправился в Рим и остановился у графа и графини Дентиче ди Фрассо. Они оба сделали все, что могли, чтобы рассеять мое уныние, и графиня Дороти, как называли ее все друзья, с ее безграничным остроумием и чувством юмора сделала больше, чем кто-либо, чтобы вернуть меня к жизни.

Наконец я нашел восхитительную виллу, принадлежавшую баронессе Алиотти, очаровательной и красивой ирландке, дважды выходившей замуж в Италии. В то время эта вилла находилась практически в деревне. Сейчас, увы, эта местность так застроена, что ее едва можно узнать.

Я с первого взгляда влюбился в это место. Полные солнечного света лоджии, террасы и большой сад были именно тем, что я искал, а с башни, которая располагалась с одной стороны и выглядела настолько нелепо, что я добавил еще одну, чтобы сбалансировать фасад, открывался великолепный вид. Работы по покраске, перестройке и установке новых ванных комнат и кухонной плиты заняли несколько месяцев, хотя архитектор, которого я нанял, показал себя человеком с экономным складом ума. Найдя в вестибюле монументальный камин, он предложил продать его в таком виде, потому что из него могла получиться красивая гробница! Однако мы использовали его менее мрачно — разобрали и превратили в несколько меньших по размеру каминов для новых комнат.

Во внутренней отделке мне помогал мой двоюродный брат, принц Филипп Гессенский[274], который впоследствии женился на принцессе Мафальде, второй дочери короля Италии[275]. Он обладал прекрасным вкусом, а их маленький домик в парке виллы Савойя, римской резиденции короля и королевы — жемчужина архитектурного искусства.

Пока шел