Юрий Любимов: путь к «Мастеру» - Лейла Александер-Гарретт

Любимов дает инструкции иудейскому первосвященнику Каифе – Яну Нюману. «Ты должен идти осторожно, смиренно, молиться и просить иудейского Бога о терпении, но в душе ты ненавидишь Пилата. Он – угнетатель твоего народа».

Юрий Петрович выскакивает на сцену и начинает утрированно изображать походку и жестикуляцию ортодоксальных еврейских хасидов. Его движения и мимика напоминают мне французский фильм «Приключения раввина Якова» с гениальным Луи де Фюнесом.

Любимов поясняет, что первые слова, которым учат еврейских детей в Израиле, – это «савланут» – «терпение» и «шекет» – «тихо», потому что они такие шумные и создают вокруг себя галдеж. «Дети вырастают, но галдеж не прекращается», – смеется режиссер.

Пилат страдает от жутких приступов мигрени, его первая реплика говорит об этом: «О боги, боги, за что вы наказываете меня?.. Опять она, непобедимая, ужасная болезнь, от нее нет средств, нет никакого спасения…» Каифе хорошо известно, чем страдает его ненавистный враг. Недуг Пилата сразу же выдает в нем проигравшего.

Как ни странно, но почти все персонажи романа Булгакова сталкиваются с какими-либо повреждениями головы, вплоть до отрезанной трамваем головы Берлиоза. Любимов вновь повторяет, что Булгаков сам страдал от мучительных головных болей, он знал, о чем говорил.

У Автора Юрий Петрович забирает реплику «Бессмертие пришло, бессмертие» и отдает ее Пилату. Он скажет ее в микрофон.

Режиссер снова дает наставления Пилату – Матиасу Хенриксону: «Запомни, Пилат ненавидит евреев, потому что все они в его глазах продажные доносчики. Твой герой симпатизирует Иешуа, примерно так же, как Сталин симпатизировал Булгакову. Сталин не расстрелял Булгакова, как многих других известных советских писателей, но держал его на коротком поводке. Доносчиков на ненавидящего большевиков Булгакова было предостаточно в самом близком кругу писателя».

Между Пилатом и Каифой идет открытая война. Но вначале Пилат пытается найти с Каифой общий язык: он, римский прокуратор, просит освободить Иешуа. Но Каифа остается непоколебим; он глух к просьбе Пилата. Реакция Пилата предсказуема: «Как? Даже после моего ходатайства?» Пилат – власть в ненавистном ему захолустье, а он унижается перед каким-то иудейским священником. Он мог бы приказать Каифе или вообще не принять его в своем дворце.

Никаких больше масок и дипломатических игр. Мечи обнажены! «Тесно мне стало с тобой, Каифа. Побереги себя, первосвященник». Но Каифа, почувствовав слабину Пилата, не боится его: «Ты угрожаешь, Пилат? Мы привыкли, что Пилат выбирает слова, прежде чем сказать. Не услышал бы нас кто-нибудь, игемон?» Здесь Каифа дает понять, что во дворце Пилата повсюду расставлены «уши» доносчиков. Реплика Пилата: «Разве похож я на юного бродячего философа, которого сегодня казнят? Знаю, что говорю и где говорю. Так знай же, что не будет тебе, первосвященник, отныне покоя! Ни тебе, ни народу твоему! Это я тебе говорю, Пилат Понтийский, всадник Золотое Копье». А дальше идет еще одна реплика Пилата: «Слишком много ты жаловался на меня, Каифа, теперь мой черед. Полетит теперь весть от меня прямо самому императору, весть о том, как вы заведомых мятежников в Ершалаиме прячете от смерти. Вспомни мое слово: увидишь ты здесь, первосвященник, не одну когорту. Нет!.. Услышишь ты горький плач и стенания! Вспомнишь спасенного Вар-Раввана! Пожалеешь, что послал на смерть философа с его мирной проповедью!»

Взбудораженный режиссер взывает к актеру: «Ты понимаешь, какой это текст? Он огнем и ядовитыми стрелами пропитан! А ты мне тут про мигрень мямлишь. Булгаков тоже страдал от мигреней, а какой роман отгрохал. А тут тебе целый Понтий Пилат – верный солдат Римской империи! Плевать он хотел на мигрень!»

В Евангелии от Матфея записаны слова Иисуса: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю, не мир пришел Я принести, но меч». У Булгакова Каифа зеркально передает ту же мысль: «Не мир, не мир принес нам обольститель народа, и ты, всадник, это прекрасно понимаешь. Ты хочешь, чтобы он над верою надругался и подвел иудейский народ под римские мечи!»

Пилат сдается. Он предает бродячего философа на казнь. И умывает руки…

Актер Матиас Хенриксон вновь спорит с режиссером: «Если бы Пилату было наплевать на мигрень, он бы не пытался спасти Иешуа. Для него Иешуа – единственное избавление от страданий. Пилат хотел использовать Иешуа, потому и спасал». Режиссер согласен с такой версией, но уточняет, что это мелковато. Тогда бы и христианства никакого не существовало.

Каифа уходит. Занавес следует за Каифой, как тяжелое бремя, потом останавливается у креста. Пилат, обращаясь в зал, выносит приговор: распятие на кресте. Занавес будто хочет проглотить Каифу – главного виновника казни невинного Иешуа. Когда занавес возвращается на середину сцены, на нем при объявлении Пилатом имен приговоренных к казни – «Дисмас, Гестас, Вар-Равван и Га-Ноцри…» – со всех сторон виснут мимы и воют. Занавес поворачивается и открывает фигуры преступников. Освобожденный по требованию Каифы Вар-Равван беснуется, танцует, бьет себя кулаками в грудь. Хаос, крики, вопли. После слов Каифы «Страшный месяц нисан в этом году» мимы отступают, словно загипнотизированные; они смотрят на крест, а занавес медленно надвигается на них, сметая все на своем пути. Актеры репетировали эту сцену несколько раз, чтобы технически все совпало с текстом.

Любимов вздыхает: «Вот так евреи вынудили Пилата сделать то, чему он противился, а ведь он был там властелином! За евреев вечно кто-то отдувается». Я дергаю Любимова за рукав: его антисемитские лозунги я переводить не буду, тем более что среди актеров есть евреи. «Ну и что? – не понимает Юрий Петрович. – Я жил в Израиле, знаю, о чем говорю. Катька моя – неофитка, стала там ревностной еврейкой. Я сам стал скитальцем – Летучим голландцем». Затем он неуверенно спрашивает: «Неужели они могут подумать, что я антисемит? Я же пьесу разбираю…»

Свой «нетленный, закатный роман» о посещении дьяволом «таинственной Москвы» Булгаков сочинял – с перерывами на другую работу – двенадцать лет, вплоть до своей кончины. Михаил Врубель создавал «Демона поверженного» тоже долгих двенадцать лет; Гёте «Фауста» – шестнадцать.

Мне захотелось покопаться в первоисточниках и выписать некоторые даты, связанные с написанием романа, которые упоминает в своих дневниках Елена Сергеевна Булгакова. Из дневников становится ясно, что чета Булгаковых вела весьма активный образ жизни, проводя чуть ли не каждый день в театрах – драматических и оперных, в посещении и приеме друзей (Булгаков с гордостью констатировал, что у них с Еленой Сергеевной «самый лучший трактир в Москве»), в визитах в посольства иностранных государств, что в ту пору являлось чрезвычайно рискованным: в стране начинались массовые репрессии Большого террора.

После обыска в квартире писателя в мае 1926 года, когда агенты ОГПУ забрали