Записки адмирала Чичагова, заключающие то, что он видел и что, по его мнению, знал - Павел Васильевич Чичагов

две армии, столько же флотов, и эти усилия усложняли ее положение настолько, что необходимость мира сознавалась русским народом не менее того, как и партией, взбунтовавшейся против короля в Стокгольме. Если взять в расчет копенгагенскую эскадру, то мы, разумеется, обладали большим числом кораблей, но, до соединения с нею адмирала Чичагова, она только затрудняла наши действия, ставила шведов в возможность воспользоваться разъединением наших сил и потому в данном случае, и в разбираемый момент кампании, нельзя было ее брать в расчет. Чтобы несколько обеспечить за собой успех, мой отец должен был, во что бы то ни стало, идти на неприятеля с равным числом кораблей. Шведы, имея преимущество в цельности их флота, являлись с кораблями, построенными Чапманом, более легкими на ходу, поворотливыми, лучше вооруженными, и число старых было, конечно, не так велико, как в нашей кронштадтской эскадре, в которой и новые, сколоченные из сырого дерева на скорую руку, во время морозов, трескались сами собой и ломались даже от разрыва собственных орудий. После всего сказанного в предыдущих главах, излишнее доказывать, что мы уступали шведам, в отношении опытных офицеров и обучения наших рекрут, не имеющих ни привычки, ни любви к морю. Все наше преимущество заключалось в нравственной стороне!

Переходя к разбору плана кампании, сочиненного в военном совете в Петербурге, который касался лишь общих данных, предоставляющих главнокомандующему изобретать самому способ победить неприятеля и обязывающий одновременно его двигаться по путям, ему начертанным, и с волей, совершенно зависимой от наставлений и указов, мы видим, что первый пункт его, а именно соединение эскадры ревельской с кронштадтской, произошло само собой. Второй задачей было занять Гангутский пост. Насколько она разрешилась блистательно, мы только что говорили. Между тем, нашлись такие люди, которые упрекали адмирала в том, что он допустил пройти грузовые суда в Свеаборг и медлил занятием Гангута, когда осторожное благоразумие моего отца еще раз доказало, что главнокомандующему, прежде чем решаться добиваться чего-либо кровью, надо испробовать все способы достигнуть того же собственными талантами и способностями.

Занятие Гангута обошлось бы гораздо дороже тех транспортов, которые проникали в Свеаборг, и разбивать свои силы по частям, когда впереди предстояло иметь дело со всем шведским флотом, — было безумием.

Итак, для исполнения данных инструкций, оставалось еще выручить копенгагенскую эскадру. Существовало мнение, что простейшим способом было воспользоваться стоянкой неприятельского флота в Карлскроне, пока он не в состоянии действовать, и идти адмиралу Чичагову прямо навстречу Козлянинову. Но такое предположение было исполнимо лишь на словах. Если бы ревельская эскадра оказалась в действительности готовой ранее неприятельской, что, впрочем, не могло случиться, то и тогда бесцельно было ей выступать против неприятеля, о котором не имелось верных сведений, какими силами он обладает, насколько подготовлено его вооружение, принужден ли он стоять на якоре в порте по причинам серьезным или ожидает времени, когда выяснятся намерения, план действий противника, чтобы появиться в море и т. д. Ни запереть шведов в Карлскроне, ни уничтожить их флот, стоявший в защищенном месте, мы не могли бы; отделив отряды для занятия гангутского или поркалаудского постов и для крейсерства, мы, выказав свои силы, подвергли бы их порче во время майских бурь и в заключение могло случиться, что вице-адмирал Козлянинов сообщил бы, что он не в состоянии покинуть копенгагенский рейд, так как корабли его чинятся и не собраны или переговоры с датским двором еще не окончены. Ранее, чем выйти из Ревеля, было необходимо знать, в каком положении находится наша копенгагенская эскадра.

Мы видели, что адмирал Чичагов не получал еще никаких сведений и единственное письмо вице-адмирала Козлянинова, переданное ему шкипером английского судна, не было еще разобрано. Кроме того, необдуманность и неопределенность действий с нашей стороны повлекли бы к неминуемой гибели эскадру Козлянинова и вот по какой причине: наши корабли забирали с собой пресную воду, не более как на пять недель, и если бы Козлянинов, узнав о пребывании ревельской эскадры против Карлскроны, стал спешить с работами и дипломатическими переговорами, то соединение могло произойти лишь в то время, когда флоту приходилось бы спешить обратно в Ревель за водой. Шведы, конечно, выждав этот момент, напали бы на копенгагенскую эскадру и разбили ее. Идти с столь несовершенным флотом на более искусного и привычного неприятеля, при сомнительных данных и с гадательными предположениями, — было бы, по меньшей мере, легкомысленно. Наконец, шведы имели свою особенную тактику; они покидали порты лишь на короткое время, так сказать, для вылазок, чтобы воспользоваться каким-либо обстоятельством, не благоприятствующим противнику, и затем скрывались в шхерах за островами и укреплениями или в своих превосходный крепостях, защищающих рейды.

Чтобы уничтожить их флот — был один только способ: выманить его в открытое море; появлением же нашим у Карлскроны мы могли только запугать их, убедить в намерении действовать наступательно и тем еще более приковать к гранитным скалам этой крепости, тогда как сидением в таком близком порте, как Ревель, откуда возможно поспеть к месту соединения с Козляниновым во всякое время, мы позволяли неприятелю надеяться на успех, вселяли в него уверенность в собственное превосходство, придавали ему энергии и решимости и вместе с тем, не обнаружив своих сил, могли воспользоваться разъединенностью эскадр для одновременного, правильного и согласного действия и приобретения преимущества над неприятелем. Привлекая его к Финскому заливу и отрезывая путь отступления эскадрой, наступающей из Копенгагена, мы ставили шведский флот между двух огней и обеспечивали исполнение задачи всей кампании.

Подобные взгляды, основанные на познании своего противника и собственных недостатков, на современном состоянии науки, на глубоком размышлении, могли сформироваться пред кампанией только у лица, на ответственности которого лежала судьба столицы и честь русского оружия. Эти взгляды должны были расходиться с мнениями лиц, ни за что не отвечающих, оберегающих свое имущество и спокойствие и потому требующих скорейшего окончания кампании и всеобщего успокоения. Это столь же естественно, сколь и прискорбно. Счастлив тот главнокомандующий, который обладает достаточной силой духа и разума, чтобы побороть в себе излишек самолюбия, оскорбляемого общественным голосом, и сумеет любить отечество более самого себя. Что выпало испытать на долю адмирала Чичагова, узнает читатель из последующего рассказа.

Из донесений, прибывавших от наших крейсеров 3, 4 и 5 июня, можно было заключить, что шведский флот готов к выступлению, стоит в Карлскроне и у Борнгольма, занимается обучением рекрутов, стрельбой и состоит из 20–24 судов. Продолжая также учить экипажи кораблей, адмирал Чичагов 5 числа послал на смену капитану Сиверсу другой отряд, под начальством капитана Брейера.

6 июня пришло на катере