Матабар X - Кирилл Сергеевич Клеванский

Ардан вытащил из конверта верхний лист, бережно развернул хрупкую, истончившуюся от времени бумагу и поднес ближе к окну. Чернила выцвели до бледно-коричневого, а почерк оказался убористым, торопливым, с длинными хвостами у заглавных букв.

Он начал читать немного архаичный текст, что, в целом, весьма закономерно, учитывая, что письму почти двести семьдесят лет.

'Любезный брат мой,

пишу тебе из града Кастильского, где судьба и учеба на службе посольской держат меня вот уже которую луну. Не печалься о здравии моем, ибо оно необычно крепко, а в строках сих хочу поведать тебе о делах, кои не идут у меня из головы ни днем, ни в часы бессонные.

Кастилия есть место предивное и древнее. Помысли только, брат: держава сия человеческая стоит непоколебимо со времен незапамятных, еще даже прежде, чем как государство сформировались Священные Эмираты. И легионы ее все так же чеканят шаг по мраморным форумам, как чеканили тысячу и более лет тому. Господа в тогах вершат суд там, где деды их дедов вершили его при свете тех же звезд. Кастильский, что мы с тобою учили из ветхих свитков, как наречие первых морских торговцев, здесь живой и звучит на всякой площади. Город сей есть чудо, переживший многие царства Востока, и сердце мое замирает от древности его камней.

Однако ж не о камнях речь моя, но о тех, кто меж камней сих обитает в горести великой. Разумею я Первородных, брат. Тех из них, что не покинули Кастилию в годы оны и не переселились под руку нашей Империи, ждала участь горше рабской. Не сравнить с тем, что видим мы дома, ибо у нас Первородный хоть и не в чести, но все же жизнью его правит закон, пусть и несправедливый, но закон. Здесь же — нет.

Здесь эльфу, дворфу либо орку заказано молвить слово в присутствии гражданина Кастильского. Заказано ступать по тем же мостовым, и для них устроены особые закутки да проходы тесные, где влачатся они, словно тени. Заказано даже поднять взор и взглянуть человеку в лицо. И сдается мне порою, любезный брат, что забить такого до смерти тут могут за единый лишь грех — за то, что он дерзнул дышать одним воздухом с господами.

Поведаю тебе случай, коего был свидетелем и коий по сей день жжет мне совесть. Захворало дитя одного из работников посольства со стороны Кастильцев, и хворь та была тяжка, и лекари Кастильские лишь разводили руками. А я знал — знал доподлинно, ибо имею то знание от Библиотекаря Большой Библиотеки, — что недуг сей мог бы уврачевать Первородный из эльфов, окажись он Говорящим. И эльф таковой был тут же, рядом, под самой кровлей посольства. Он драил отхожие места. Брат мой, я почти уверился, что он из Говорящих, ибо взор его и повадка выдавали в нем нечто куда большее, нежели простого мойщика нужников. Надобно тебе ведать, что Первородным здесь дозволено служить чужеземцам и работать при них, и оттого многие из них трудятся у иностранцев.

Но привести того эльфа к одру больного дитяти не дозволил никто. Скорее дали бы ребенку умереть, нежели допустили нечистого к постели. И сие, брат, разбило мне сердце надвое.

Размышляю я ныне о судьбе нашей собственной Империи и не нахожу покоя. Вижу я ясно, что в союзе с Первородными была бы польза превеликая для всех — для людей и для них самих. Ведают они то, чего не ведаем мы, и врачуют то, чего не уврачуем мы. Как и мы открыли то, чего не ведали они, и шагнули на пути прогресса так далече, что уже не видать того места, откуда начали.

Но как, скажи, перешагнуть через тысячи лет вражды, что пролегли меж нами, словно пропасть бездонная? Постулаты, коими живет народ Первородных, и постулаты, коими живем мы, столь различны, что ум отказывается помыслить их под единой кровлей.

Боюсь я, брат, что всякое решение сей задачи приведет либо к резне кровавой, какой свет не видывал, либо разрушит самое естество наше — ибо и люди, и Первородные сложили себя во многом из противления друг другу, и кто мы будем, коли противление сие отнять?

А посему думается мне порою, что лучше бы вовсе не трогать сей застарелый нарыв.

Дать людям и Первородным срок, дабы привыкли они друг к другу исподволь, без принуждения и без указов. Две жидкости разные, влитые в один сосуд, поначалу не мешаются и стоят слоями. Но дай им время — и рано или поздно перемешаются они сами собою, без всякого вмешательства властной руки. Быть может, и нам надлежит лишь ждать.

Прости брату своему сии тяжкие думы.

Кланяйся всем нашим и береги себя.

Вечно любящий тебя,

Яков'.

Ардан дочитал, аккуратно сложил хрупкий лист по старым сгибам и какое-то время молча сидел, глядя в окно на проплывающие мимо поля.

Письмо не выходило у него из головы. Не столько своим содержанием, хотя и оно было любопытным, сколько тем, кто его написал. Человек, оставивший данные строки, рассуждал о Первородных с весьма прагматичной стороны. И почему-то из данных строк не возникало никакого ощущения, что он готов перекроить Империю.

А потом этот самый человек стал Темным Лордом, с известными всем последствиями.

Арди никак не мог сложить одно с другим. Тот, чье имя позже произносили шепотом и с содроганием, чьи дела легли в основу самых мрачных страниц новейшей истории, в молодости спокойно себе сидел при посольстве и писал брату письма о том, что «две разные жидкости рано или поздно перемешаются сами собой». Где-то между этим письмом и тем, кем Яков Агров стал после, явно присутствовал очевидный пробел. Вот только Ардан понятия не имел, что именно так сильно изменило взгляды Якова на концепцию умеренности.

Впрочем, это было не его дело.

Ардан вернул письмо в кожаный конверт, а тот обратно в сумку. Ему платили жалованье не для того, чтобы копаться в чужих душах почти трехвековой давности, а понять, кому и зачем понадобились эти листы сегодня.

И вот на этот вопрос ответа у него пока не обнаруживалось. Кому в современном мире могла понадобиться старая переписка человека, давно оставшегося в истории? Загадка не давала ему покоя, но и решения не подсказывала, а гадать на пустом месте Арди не любил.

— Закончил? — спросила Тесс, отложив книгу.

— Закончил, — кивнул он. —