Тень в паутине - Дмитрий Викторович Распопов

— Этого всё равно будет мало, — он показал мне на грубую глину, — всё равно штамп, даже хороший, едва будет тут виден.

— Как будет готов штемпель, — я покивал, признавая его правоту, — возьмите Хаджи Ильяса и вместе сходите к гончару. Дайте в руки Дауд аль-Багдади штемпель и попросите совета, как сделать так, чтобы все три штампа, было лучше видно.

— Зачем просить совета? — удивился купец, — ему просто нужно сгладить дно лучше, чем сейчас, тут дел на две секунды.

— Абу Яхья, — я посмотрел на него спокойным взглядом, — сделайте это, как прошу я.

Он удивлённо посмотрел на меня и затем кивнул.

— Хорошо, но лучший ювелир запросит очень много за работу, давай сэкономим лучше?

— Нам и нужно, чтобы он взял с нас много, — улыбнулся я, — верьте мне.

— Опять ты со своими тайнами и недоговорками, — покачал головой купец, — но хорошо, всё сделаю.

— Спасибо, — я подошёл, легко обнял его и сказал.

— Завтра снимут повязку, я продолжу копать погреб, если что соседям говорите, что у нас в Триполи так сохраняют продукты.

— Да? — иронично заметил он, — а ты не подумал, что могут приехать мои знакомые, что тогда им говорить?

— Справедливо, — задумался я, — хорошо, подсмотрели у бедуинов⁈ Как такая легенда? Бедуины сюда же точно не приедут?

Старик покачал головой.

— Ложи всё больше и больше, мы так проколемся точно.

— Выслушаю ваше предложение, — вздохнул я, соглашаясь с ним.

— Ты придумал и всё, — улыбнулся он, — многие и так знают, что ты умный, священник так вообще ко мне подходил, просил тебя помочь ему в церкви, я обещал подумать.

— А чего ему надо? — удивился я.

— В Галате, несмотря на её многообразие, — ехидно улыбнулся мне Абу Яхья, — крайне мало людей говорящих одинаково хорошо на латыни, генуэзском и арабском, а ещё меньше тех, кто на них ещё и писать может.

— Ему надо помочь, а то меня не поймут остальные католики, — вздохнул я, — скажите, что я могу помогать, но только когда свободен от домашних дел.

— Хорошо, передам ему, — кивнул Абу Яхья.

— Ну тогда ладно, врать не будем, я у вас буду не по годам умным сыном, — хмыкнул я, — главное, не перестараться.

Он тихо рассмеялся.

— Да, определённо это для тебя будет главной проблемой, — согласился он со мной.

Я тяжело вздохнул, снова его рассмешив.

— Да и ещё, — вспомнил я, — грек нам больше не нужен, оба разрешения получены, но чтобы не лишать его работы, поговорите с ним, объясните это и предложите вариант, поскольку он хорошо показал себя, то вы можете сдвинуть график его работы, пусть помогает мне с сушкой и сортировкой кофе днём, а также пусть приходит теперь до рассвета, варит кофе для медресе, и уходит пораньше ровно на то время, на какое он приходит.

Абу Яхья изумлённо посмотрел на меня.

— Разумно, — кивнул он, — и заодно разгрузит тебя от варки.

— Да, только скажите, что вы заняты и позовёте меня, чтобы я показал ему, как молят и варят его в Триполи правильно, — продолжил я, — а то он постоянно его переваривает.

— Хорошо, поговорю и со Ставросом.

— Тогда спокойной ночи, пусть Аллах пошлёт вам спокойные сны, — улыбнулся я ему и пошёл к себе.

— Инико? — его дрогнувший голос остановил меня.

Я повернулся, внимательно посмотрел на него.

— Да, отец?

Он улыбнулся, на моё «отец» и махнул рукой.

— Иди, сын.

Пожав плечами, я вышел, поскольку завтра предстояло после развоза еды, копать погреб, а ещё на завтра была запланирована была драка с флорентийскими ремесленниками, так что нужно было помочь своим из арабского квартала. В общем дел было невпроворот: вынести мусор, спаси мир, помыть ослика.

* * *

12 апреля 1465 A. D., Галата, Османская империя

Я вошёл в небольшую церковь, которая стояла в генуэзском квартале, совсем рядом с караван-сараем и перекрестившись, пошёл ближе к алтарю.

— Сын мой? — раздался голос на генуэзском, и я повернулся в сторону откуда он пришёл, увидев там сухонького, едва держащегося на ногах священника.

— Добрый вечер, отче, — я несмело улыбнулся, — отец сказал, что я могу помочь вам.

— А-а-а, — тут же обрадовался он, подходя ближе, и рассматривая мою арабскую одежду, — ты Инико, сын купца Абу Яхья Ибрахима?

— Всё верно, отче, — кивнул я, делая вид, что смущен.

— Все говорят, что ты католической веры, это правда?

— Да отче.

— Почему же ты тогда не ходишь в церковь? Не исповедуешься? — он строго посмотрел на меня.

— Я застрял между двух миров, отче, — улыбнулся я уже смелее, — как говорил фра Анджело, по матери я католик и читаю Библию, а по отцу мусульманин и с той же уверенностью, знаю Коран.

Его глаза расширились.

— Значит ты и правда говорить и пишешь на трёх языках?

— Вы можете проверить, отче, — заговорил я с ним на латыни, — но какой мне смысл вас обманывать?

Вот тут его изумление стало огромным.

— Кто тебя учил латыни, сын мой? Она прекрасна!

— Священник при венецианской фактории, к которому ходила матушка, пока господь не забрал её к себе, — тяжко вздохнул я и перекрестился.

— А почерк? Почерк у тебя хорош? — тут же заинтересовался он.

— Это лучше проверить, — скромно улыбнулся я, он принёс такую разбитую чернильницу и перо, что я вздохнул и потом написал первые слова молитвы к Святому Себастьяну, своим идеальным, каллиграфическим почерком.

Глаза священника, когда он увидел это так сильно расширились, что он задрожал и схватил меня за руку.

— Сын мой! Ты сокровище, которое я только что нашёл! Ты ведь хороший христианин?

— Я стараюсь, отче, — я пожал плечами.

— Мне нужна помощь, — тут же не стал затягивать он со своими просьбами, — Галата необычный город, ко мне может в один день прийти тот, кто говорит только на генуэзском, или вообще мавр-христианин, говорящий на арабском. Так что было бы весьма богоугодно, если бы ты помог мне красиво переписать молитвы на всех трёх