Тень в паутине - Дмитрий Викторович Распопов

самую тяжесть, которую он сам на себя взвалил, согласившись делить еду между своими студентами. Купец будто невзначай подал ему руку из ямы, в которую наставник и не замечал, как свалился.

— Без списка, — повторил он тихо, — знаете, господин Абу Яхья, я составил тот список и был доволен собой, что всё распределено справедливо. Но справедливость одного человека есть несправедливость для другого, и ваш сын весьма справедливо заметил это.

Купец кивнул, соглашаясь со словами наставника медресе.

— Но Аллах милостив и иногда вкладывает верное слово в уста ребёнка, чтобы вразумить стариков, так что кормите всех, господин Абу Яхья. Я сегодня же скажу, что список более не нужен, и пусть приходит любой, кто учится у нас, потому что у Его стола не спрашивают списков, и мы не будем делать это у своего.

Абу Яхья низко поклонился.

— Да воздаст вам Аллах, господин наставник, за вашу доброту и справедливость.

— Скажите мне только одно, напоследок, господин Абу Яхья, — спросил Молла Зейрек у купца, — это правда, что он христианин? Когда я с ним разговаривал, мне показалось, что он хорошо знает Священную Книгу.

— Конечно, я учил его, и по своей вере тоже, — с гордостью ответил Абу Яхья и наставник это заметил, — но да, он католик, как и его мать. Я решил, что так будет проще вести дела с франками, он ведь не наследник, так что пусть знает латынь и генуэзский, кроме родного.

Брови Молла Зейрек поднялись.

— Он знает латынь и генуэзский? На каком уровне?

— Также, как и арабский, — спокойно пожал плечами Абу Яхья.

— Может писать на них? — уточнил наставник, поскольку не все, кто мог говорить, могли писать.

— Писать, читать, считать, всё что положено сыну купца, — с лёгкой иронией улыбнулся Абу Яхья.

Молла Зейрек погладил бороду и поднял взгляд на купца.

— Вы надолго приехали к нам? — поинтересовался он, — не в город, в государство.

— Дай Аллах возможностей, я бы хотел остаться тут навсегда, — ответил Абу Яхья, протянув руки к небу.

— Господин Абу Яхья, — осторожно поинтересовался Молла Зейрек, — а что если Инико, после раздачи еды, поучит у нас османский, в обмен на разбор моей переписки? Мне приходится общаться с разными людьми и поставщиками, в том числе и теми, кто живёт в Галате. Я понимаю, он занят у вас, но хотя бы на пару часов.

Внутри у Абу Яхья всё похолодело от этих слов, перед его глазами встал вчерашний разговор, где холодный и расчётливый взгляд истинного Инико, который отправлял его утром в медресе с новым непонятным заданием, сказать Молле Зейреку, что они отныне будут кормить теперь всех учеников и напутствие, что если предложат что-то взамен, тут же соглашаться. Он тогда ещё хмыкал, улыбался, не верил, но вот опять, люди делали то, что тот говорил, причём предположить что сам Инико и Молла Зейрек сговорились заранее было совершенно невозможно, он в это не верил и тем не менее, это опять произошло, в который раз.

— Хм, после полудня он помогает в христианской церкви в Галате, — задумался он. видя как расширяются глаза наставника, — так что думаю будет справедливо, если он будет помогать и вам. Конечно, господин Молла Зейрек, я даю своё согласие, он успеет там, и у вас, по паре часов.

— Конечно, мы не будем его удерживать дольше необходимого, — тут же согласился Молла Зейрек.

— Тогда я пойду, господин наставник, — Абу Яхья поднялся и склонил голову, — ещё раз благодарю вас, что выслушали и поняли.

— Храни вас Аллах, господин Абу Яхья, — Молла Зейрек тоже поднялся с места и проводил купца за порог.

Вот только когда Абу Яхья спустился вниз к переправе, страх обуял его второй раз, он уже забыл, но тот первый разговор, когда они только предполагали кормить студентов, Инико тогда ушёл от прямого ответа, почему, если деньги неважны, кормить пятьдесят, а не всех студентов разом и только сейчас до Абу Яхья дошла истинная причина этого поступка и была она именно в том разговоре, который сегодня и случился.

«Проклятый засранец, — страх неожиданно прошёл и наступила тяжёлая усталость от осознания того, в какой паутине лжи живут не только все люди вокруг них, но и сам Абу Яхья, — надрать бы тебе уши».

Качая головой, он зашаркал к лодке, лодочника из которой он знал и тот подскочив, низко поклонился уважаемому купцу, приглашая сесть там, где ему будет самому удобно.

Глава 28

22 апреля 1465 A. D., Эгейское море, Османская империя

Бой барабана мерно отбивал ритм и фуста с поднятым парусом стремительно догоняла отчаянно пытающуюся уйти от неё галеру.

— Аркебузиры! — зычно крикнул капитан с азартом наблюдая за попытками купца явно из Магриба, уйти от них и после его крика, между рядов гребцов, где расстояние было специально сделано чуть больше, вышли стрелки.

Спокойно повесив щиты на борта, за которыми можно было спрятаться от ответного огня, они запалили фитили, и стали ждать, когда можно будет произвести выстрел.

Едва на палубе соседнего корабля стали видны люди, стрелки прицелились и открыли стрельбу по гребцам, выискивая щели в борту и стреляя так, чтобы ритм гребли был сбит и галера ещё сильнее потеряла ход.

— Гребите, сукины дети! Гребите!

Фуста подошла так близко, что в неё полетели арбалетные болты и стрелы, но аркебузиры, стоя за щитами, мерно стреляли, менялись между собой на перезарядку и так раз за разом, пока гребцы, которые страдали больше всех от обстрела просто не бросили вёсла, несмотря ни на какие крики и зверства команды.

— Рабы, — удовлетворённо заметил капитан, стоящему рядом помощнику, — это будет просто.

Тот кивнул, показывая рулевому, как развернуть галеру, чтобы обстрел был более эффективным.

Купеческая галера совсем потеряла ход, но вместо того, чтобы идти на абордаж, стрелки с фусты перенесли огонь на тех людей, кто стоял на палубе, так что скоро оттуда замахали белым флагом.

— Абордажная команда! — крикнул капитан, и в сторону сдавшегося корабля полетели кошки, а гребцы убирали вёсла с этого борта, чтобы их не сломали притянутые вдруг к другу корабли.

Под прикрытием стрелков два десятка рыцарей и послушников перепрыгнули через борт и вскоре раздались довольные крики о том, что галера