Тень в паутине - Дмитрий Викторович Распопов

языках, сделать копии моих проповедей, тоже на трёх языках, переписать приходские записи, которые написаны не на латыни, ещё было бы хорошо, если бы ты переводил короткие тексты для прихожан, когда они это просят.

«Молодец старик! — изумлялся я, видя, как тот рвёт подметки на ходу, едва только понял, какой из меня хороший переводчик и переписчик в одном лице».

Но отказывать ему, было нельзя, этого бы мало кто понят из католиков, да и репутация мне была нужна не только в арабском квартале.

— У меня есть два свободных часа после обеда, отче, — поклонился я ему, — я буду приходить, а вы тогда, чтобы не терять время, оставьте мне, что нужно сделать, ну хоть вон на том столе, я не буду вам мешать, и всё перепишу.

— Конечно, отлично! — обрадовался он, перекрестив меня и даже на радости забыл, что совсем недавно корил меня за то, что я не хожу в церковь и не исповедуюсь.

Попрощавшись с ним, я вернулся домой, найдя там задумчивого Абу Яхья, крутившего в руках знакомый стаканчик.

— Что-то случилось отец? — поинтересовался я у него.

Он протянул мне то, что держал в руках и когда я перевернул его, чтобы посмотреть на то, что он показывал, то увидел тонкий слой гладкой, светлой глины, который теперь там имелся и на нём очень чётко и ясно виднелись три нужных нам знака.

— О, значительно лучше! — обрадовался я, приближая и удаляя стаканчик от глаз, — на мисках так же?

— Да, пятнышко светлой глины размером с акче, — кивнул он, — все штампы теперь ясно видны и Дауд аль-Багдади и Хаджи Ильяс, так хвалили меня за то, что я обратил на это внимание, так хвалили, и за то что я заказал штемпель у лучшего ювелира, что мне стало неловко. Слухи об этом уже разнеслись по всей Галате, люди обсуждают, зачем я заплатил ему два дуката за небольшой штемпель, да ещё и для одноразовой глиняной посуды. Они только едва смирились с тем, что мы её выкидываем, а теперь ещё и работа ювелира для обыкновенной глины.

— Помнится вы спрашивали, почему я попросил вас попросить совета гончара и пойти к лучшему ювелиру? — ехидно я посмотрел на него, — теперь увидели ответ?

— Люди сами говорят о нас, — вздохнул он, — мастер Дауд аль-Багдади показывает стаканчики и всем говорит, что это он придумал добавлять светлую глину, чтобы знаки было лучше видно, господин Хаджи Ильяс рассказывает всем, что его еду едят в самом Константинополе, а ювелир всем рассказывает, что выживший из ума старый араб заказывает штемпели для глины за два дуката.

— Видите, всё просто отец, — улыбнулся я ему и вернув стаканчик поинтересовался, — когда будет готова новая партия посуды?

— Мастер Дауд аль-Багдади сказал, что сегодня можешь забрать уже новую, он выкинул всё, что делал раньше, сказал, что здесь много лучше видно знак его мастерской.

— Отлично, — кивнул я, — после полудня, я на два часа буду отлучаться в церковь, помогу с переписыванием документов священнику, не теряйте меня.

— Хорошо Инико, — кивнул он и пошёл к себе.

* * *

18 апреля 1465 A. D., Константинополь, Османская империя

Молла Зейрек принял Абу Яхью в той же комнате в медресе, где они говорили в первый раз, и сразу заметил, что купец чем-то встревожен. Тот вошёл, поклонился, как подобает, но не сел, а остался стоять, будто не решаясь начать, и наставник, дав ему время, спросил сам.

— Что-то случилось, господин Абу Яхья? На вас лица нет.

— Случилось, господин наставник, — тяжело вздохнул купец, — хотя это не та беда, о которой стоило бы говорить двум почтенным людям, но мой сын сегодня вернулся с раздачи сам не свой, и я сначала подумал, что его обидели, а то и побили, такое уже было в нашем квартале. Мальчишки злы, а он чужой и говорит не как они и я уж было собрался идти разбираться, кто посмел, но он, оказывается, плакал совсем о другом.

Наставник внимательно смотрел на купца и молчал, давая ему договорить.

— Причина оказалась необычна, — продолжил Абу Яхья, и голос его дрогнул, — он пожаловался мне, что пятьдесят ваших студентов едят, а ещё тридцать стоят в стороне и смотрят на него голодными глазами, потому что знают, что их нет в списке. Вот на Инико и накатило, говорит, что больше не может так возить, чтобы черпать одним и не давать другим.

Молла Зейрек медленно опустил взгляд на старика. Он сам составлял этот список и хорошо помнил, как выбирал, поскольку число тех, кого может кормить вакф было чётко переделено — пятьдесят, и не больше. Тогда это казалось ему делом простым и разумным, сейчас, услышанное из уст чужого человека, оно таким уже не казалось.

— Список составлял я, — наконец сказал он ровно, — и взял тех, кому эта еда нужнее, и как вы просили. Больше пятидесяти вы не называли, господин Абу Яхья, и я не счёл себя вправе расширять вашу щедрость на остальных.

— И правильно сделали, господин наставник, упрёка в моих словах нет, — поспешил заверить его купец, — вы поступили честно, это я не подумал, что у одной стены окажутся сытые, а у другой голодные, и что мой сын примет это близко к сердцу. Видит Аллах, я человек прижимистый, считать деньги умею, и первым делом прикинул, во что мне это станет.

Наставник чуть приподнял бровь, и в этой откровенности старого купца было что-то, что расположило его к гостю сильнее любых красивых слов.

— И что же вы прикинули?

— Что тридцать ртов поверх пятидесяти, мой вакф с трудом, но потянет, — просто ответил Абу Яхья, — станет тяжелее, спорить не буду. Кухня у Хаджи Ильяса большая, но и она не бездонная, придётся поднимать помощников раньше, и одного ослика на восемьдесят порций уже мало, нужно будет купить ещё и добрую повозку к нему. Но если выбор стоит между потесниться в деньгах или видеть слёзы сына, то я уж лучше потеснюсь. Так что, господин наставник, если вы не против, я напрягусь, но буду кормить всех ваших студентов, без списка.

Молла Зейрек помолчал. Он понимал, что ему сейчас предлагают, и понимал больше, чем говорилось вслух. Ему снимали с плеч ту