После развода. Курорт для бывшей герцогини - Диана Фурсова

Ей просто хотелось прикоснуться.

— Вы выбрали ужасное время.

— Я собирался подождать до завтра.

— Завтра суд.

— Да. Помню.

— Внизу больше ста человек.

— И мы ушли, никого не предупредив.

— У меня внизу грамота, из-за которой завтра, возможно, всю жизнь придётся пересматривать.

— Я её читал вместе с вами.

— И вы решили добавить ещё одну проблему.

— Если вы это так называете — да.

Она посмотрела ему в лицо.

— Хорошо.

Рейнар нахмурился.

— Это ответ?

— За все ваши «хорошо» я тоже могу один раз так ответить.

— Эстелия.

Она больше не смогла удерживать улыбку.

— Я тоже вас люблю.

Он замер.

Совсем ненадолго.

Но Эстелия увидела.

И почему-то именно эта маленькая потеря привычного самообладания понравилась ей больше любого красивого ответа.

— Повторить? — спросила она.

— Не нужно. Я услышал.

— А я думала, вам нравится точность.

— Точнее уже некуда.

Он поднял руку и коснулся её щеки.

Так же, как после бала.

Только теперь между жестом и поцелуем не было сомнения, имеет ли он право приблизиться.

Эстелия сама сократила расстояние.

Поцелуй оказался другим.

Не осторожной пробой.

Не вопросом, на который оба боялись ответить раньше времени.

Но и не обещанием, что теперь всё решено.

Завтра по-прежнему существовал суд.

Тарсель.

Кайден.

Канцлер.

Старая грамота.

Проход, который ещё предстояло восстановить.

Восточный дом под горой.

Десятки комнат, требовавших ремонта.

Работники, которым понадобятся новые обязанности и новые выходные.

Гости, которых станет ещё больше, если сегодняшнее сияние увидели в Равенне.

Жизнь не стала проще.

И это Эстелию устраивало.

Рейнар отстранился.

— Эстелия, ещё одно. Я должен сказать сейчас.

— Только не о проверке.

— Боюсь, именно о проверке.

Она прикрыла глаза.

— Говорите. Я слушаю.

— До решения суда я остаюсь королевским ревизором.

— Я об этом не забыла.

— И заключение завтра дам по фактам. Всё, что выяснил, будет в нём.

— Если они окажутся не в мою пользу?

— Тогда скажу и это.

Эстелия улыбнулась.

— Вот поэтому.

— Что — поэтому?

— Поэтому я вас люблю.

Он посмотрел на неё.

— Мне казалось, сейчас вы рассердитесь.

— Я не только за это вас люблю.

— А ещё за что?

— Не наглейте.

— Мне ведь интересно.

— Остальное выясняйте сами. Проверять вы умеете.

— Придётся постараться.

Она взяла его за руку.

Не чтобы удержать.

Просто потому, что могла.

Семь облаков двигались над башнями.

Снизу всё ещё слышалась музыка.

На подземном столе лежала Первая грамота Семи.

А завтра Эстелия должна была войти в зал окружной канцелярии и доказать, что «Семь облаков» принадлежат ей не потому, что бывший муж когда-то небрежно отдал ненужную землю.

Не потому, что Рейнар Кальдэн согласился поставить рядом своё имя.

И даже не потому, что она очень сильно этого хотела.

Дом снова жил.

Все семь источников горели.

Внутренний архив открылся ей.

И впервые спор о том, кому принадлежат «Семь облаков», больше не казался Эстелии вопросом, на который должны ответить мужчины вокруг неё.

Ответ уже находился здесь.

В свете над башнями.

В голосах людей во дворе.

В старой королевской грамоте под землёй.

И в её собственном имени.

Эстелия Ровенар.

Глава 10. Хозяйка «Семи облаков»

Глава 10. Хозяйка «Семи облаков»

Утро началось с того, что королевский писарь отказался спускаться в подземный архив без второго свидетеля.

Эстелия посмотрела на него, потом на часы в бывшей библиотеке.

До выезда в Равенну оставалось меньше часа.

— Здесь герцог Кальдэн, Терен Ладис, Бран Тевес и я. Кого ещё вам привести? Нам через час выезжать.

Писарь, молодой мужчина с очень серьёзным лицом, поправил воротник.

— Мне нужны два незаинтересованных свидетеля, госпожа Ровенар.

— Бран, правда, у меня служит. Вы его не засчитаете?

— Боюсь, нет.

— А Терен? Он королевский специалист.

— Он участвовал в обнаружении архива.

— Рейнар тоже не подходит?

— Герцог ведёт эту проверку.

Эстелия перевела взгляд на Рейнара.

— Ну вот. Стоило мне обрадоваться, что вы представляете корону.

— До сих пор это хотя бы иногда помогало.

— Я помню. Сейчас мне бы ещё одного свидетеля.

Писарь, очевидно, не понимал, шутят они или спорят.

Рейнар уже повернулся к двери.

— В Равенне остались чиновники канцелярии с первого слушания. Попрошу одного приехать.

— Мы два часа на дорогу потеряем. Не успеем.

— Я могу слетать.

Эстелия посмотрела на него.

— И привезти чиновника на спине? Рейнар, вы это серьёзно?

— Если он согласится. Насильно не повезу.

Терен, стоявший у стола, произнёс:

— Подождите, без меня не договаривайтесь. Я хочу посмотреть, как вы ему это предложите.

— Нет, — одновременно сказали Эстелия и Рейнар.

Терен усмехнулся.

В итоге второго свидетеля нашли ближе.

Один из двух королевских землемеров приехал на рассвете проверять старую границу у восточного склона и оказался достаточно независимым для требований канцелярии. Он спустился под землю с выражением человека, который рассчитывал начать рабочий день с карты и линейки, а не с двухсотлетней грамоты за семью магическими замками.

Первая грамота Семи лежала там, где её оставили ночью.

Рейнар первым проверил печати на металлическом футляре и запись о вскрытии. Писарь сравнил их с описанием, сделанным несколько часов назад, после чего очень осторожно развернул документ на чистой ткани.

Эстелия стояла у двери.

Ей хотелось подойти ближе.

Не подошла.

Сегодня грамота должна была перестать быть находкой нескольких людей в тайной комнате и стать доказательством, которое признает корона. Ради этого следовало дать чиновникам делать свою работу без советов хозяйки, даже если они делали её медленнее, чем ей хотелось.

Значительно медленнее.

Писарь переписал дату.

Потом первую печать.

Потом вторую.

Потом долго рассматривал третью.

— Простите, а цвет воска обязательно описывать так подробно? — не выдержала Эстелия.

Мужчина поднял глаза.

— Обязательно. По этому описанию будут сверять печать.

— Но он же коричневый. Что тут ещё сверять?

— Сейчас. А первоначально воск был тёмно-красным.

— Значит, пишите тёмно-красный. Я больше не мешаю.

Рейнар, стоявший рядом, едва заметно отвернулся.

— Рейнар, даже не думайте смеяться.

— Я стою и молчу.

— Вот и стойте. Только на меня не смотрите.

Писарь снова склонился над листом.

Эстелия заставила себя молчать.

Через сорок минут была готова первая официальная копия.

Ещё через двадцать — вторая.

Оригинал оставался в архиве. На футляр наложили