Время неблагих. Книга третья - Максим Андреевич Далин

это благодарен изо всех сил. Мой умница-принц очень кстати настоял, что будет спать рядом, его благодать меня отмывала от тошного ужаса — и я даже не знаю, как бы пережил это чтение один. Я теперь очень хорошо понимал, что Гектор сам всё это видел только краешком — и что сейчас там может быть вообще всё, что угодно, и что Кеннет, скорее всего, в курсе, и что у него запросто могут вышибать разными способами именно что согласие на участие в особо мерзких обрядах… И ещё я понимал, почему Кеннет наглухо молчал об этом с высочествами — потому что… ну какими словами он мог бы им об этом рассказать? Глейзе? Да и Лэрику? При том, что их жизнь — и так не малиновый сироп…

А отец сказал: тебя может накрыть стыдом из-за того, что ты — святоземелец… Я снова думал: не стыдом — ужасом… И снова вспомнил, что упыри убили отца… И вдруг сообразил, что скоро увижу маму… И меня накрыло так, что я обнял Лэрика и подтащил ближе, приложил к себе благодать, как холодное на глубокий ожог, но всё равно было нестерпимо больно, пока он не проснулся, не улыбнулся сонно и не пробормотал: «Да спи уже!»

Как будто разрешил. Я даже не помню, как отключился.

Сон мне приснился странный и очень жуткий.

Приснилось, что я сел на койке, а рядом спал Лэрик. Поезд будто быстро шёл вперёд, но я не слышал стука колёс — он, как призрак, летел сквозь ночь, и в окнах мелькали фонари и летел крупный, тоже призрачный снег. В купе висел синеватый полумрак. И тут бесшумно открылась дверь и вошла Эдна.

У неё распущенные волосы, светлые, как седые, свисали из-под офицерской фуражки, но одета она была не по форме, а как цирковая наездница — в блестящее трико красное, ноги в обтяжку, и куртку, всю в золотых шнурах и блёстках. Переливалась в этом свете, фонари летели мимо. А с лицом у Эдны было что-то не так, но что — я не сразу понял.

Присмотрелся — разглядел: на ней была карнавальная маска. Такая, знаешь, «лисий глаз», на пол-лица… только не шёлковая, а из тяжёлого ржавого металла. И в прорезях этой маски — тёмная пустота, как у железных.

Я чуть не заорал, когда сообразил. Но тут же понял: что вопить, это же сон. Только разбужу Лэрика… И тут Эдна сказала:

— Вот ты где, значит, белый Воронёночек!

Никакая не Эдна! Я уже слышал этот голосок-колокольчик, от которого сдохнуть можно было, только от звука! Меня в жар бросило от Дара и от ужаса — но я тут же понял, что она меня не видит.

— Ну и где ж? — спросил я. Почти спокойно. Меня трясло, но вообще не отразилось на голосе — сон же.

А она закрутила головой туда-сюда — и я убедился: точно, не видит она меня. Не видит — и злится. Но посмеивается:

— Король-лешак спрятал вас хорошо. Я не вижу, да. Но я чую, чую, как Дар жжёт твоё маленькое сердце, Воронёночек. И я знаю: где бы вы ни прятались — выйдете. Беленьких я отдам, отдам, душенька — тому, кто любит беленьких… но тебя я съем сама, имей в виду! — и расхохоталась. — Ты ж мой вкусненький…

— Супчик из улетевшей уточки, — кивнул я. Не выдержал.

— Кто-то скоро умрёт, — ласково сказала она. — Кто-то уже умер, а кто-то — вот-вот. Валиен, круглый сиротка… и твои солнечные высочества — это не надолго…

И тут я сообразил, что она держит в обеих руках головы. За волосы. Отрезанные головы.

— Поцелуй её напоследок, — сказала она и протянула мне голову…

Это было так… душно… я схватился за воротник — и Око будто само попалось под руку! Отец! Господь!

— Так, — сказал я. — Господи, из глубин мрака взываю к милосердию Твоему. Окружён я злом и иду во тьме на свет Твой…

Не ожидал, что её так скорёжит. Она вся перекосилась, будто что-то из неё пыталось вылезти наружу — и уже не голоском-колокольчиком, а кошмарным хрипом каким-то выдала:

— Я тебе этого не забуду, Валиен!

И сон рассыпался: меня кто-то тряс за плечо.

Я еле глаза продрал. Мне было жутко жарко, сердце колотилось так, что пульс отдавался в ушах — но я сообразил: колёса грохочут, поезд едет, Лэрик спит рядом, хоть и беспокойно, а тряс меня Дэймен.

— Спасибо, — выдохнул я. — Ты как тут…

Дэймен тронул мой лоб холодной ладошкой.

— Резонанс. Мне тут померещилось… зло. Не слишком серьёзно, но… какая-то странная тень. Кто-то шарится по снам?

— Люди… — пробормотал Лэрик. — Ну дайте капельку поспать, а?..

Поймал меня за руку и подсунул мою ладонь себе под голову. И меня почти тут же отпустило — и ужас, и жар… Но сон я помнил чудовищно чётко.

Я встретился глазами с Дэйменом — и он кивнул. И шепнул, одними губами, без звука — я понял:

— Спите. Я покараулю.

Обалдеть у нас резонанс.

Я ему свободную руку протянул — и он пожал. А потом вскарабкался на койку напротив, устроился около окна, чтобы нас было виднее, и уселся, подбородок на кулаки.

Наверное, у меня этот сон последние силы вытряхнул. Но от благодати Лэрика, который уже успел снова заснуть крепко, и от резонанса, наверное, меня как-то отпустило, я расслабился. Плюхнулся на подушку и отплыл — в какое-то мерцающее, золотистое, тёплое… как в зеркало Сэдрика…

Глава 25

Утро пришло очень холодное.

В вагоне было темно, в окна лепил снег с дождём. Мы зажгли лампу — и в купе стало чуть уютнее. Но ненамного.

Лэрик пил кавойе и хохлился. Привалился боком ко мне — снова грелся и грел меня.

— Глупо вышло, да? — сказал я. — Ты говорил, что я должен тебя защитить, если что, а сам, получается, защищал меня…

— Не-а, — сказал Лэрик. — Ты тоже. Без тебя и мне пришлось бы несладко, знаю точно. Сны снились паршивые… и очень холодно что-то. Чем дальше, тем холоднее. Уже не осень, а целая зима, бездна…

— Дело не в зиме, заяц, — сказала Глейза и поёжилась.

Рошер её обнял, чуть подумал — и укутал курткой. Вокруг впрямь было холодно, но они излучали заметное тепло, оба — и Глейза сияла, неярко, нежно, но так, что все чувствовали.

— Только мне ничего плохого не снилось, — сказал Рошер с какой-то даже досадой. — Хуже всего, что в снах все врозь…

— Ты