Муза и алгоритм. Создают ли нейросети настоящее искусство? - Лев Александрович Наумов

придаёт ценность чему бы то ни было, она ещё и сама обладает ценностью – автономно, безусловно и, пожалуй, с претензией на объективность. В 1967 году американский художник Сол Левитт – одна из ключевых фигур минимализма и концептуализма – лишь констатировал[177] то, что давно витало в воздухе: “Идеи сами по себе могут быть произведениями искусства… Все идеи не обязательно должны быть воплощены в жизнь… Произведение можно понимать как проводник от сознания художника к сознанию зрителя [ср. с тем, что мы говорили выше про «мостик»]. Однако оно может никогда не достичь зрителя или никогда не покинуть сознание художника”. И ведь, в сущности, Марсель Дюшан, заявляя, что “искусство есть выражение сознания”, лил воду на ту же самую мельницу. Иначе, но в аналогичном направлении двигался французский новатор Ив Кляйн, когда помещал в каталог свои несозданные произведения. Согласитесь, как и нейросети, это здорово экономило время…

Грубо говоря, существования идеи Кляйну, Левитту и многим другим оказывалось достаточно, поскольку она очень легко связывается с целью, которая, в свою очередь, сообщается с осмысленностью, обусловленностью и причинностью. Отметим: последние три понятия многими людьми различаются с трудом. Иными словами, цель (вытекающая из идеи) отвечает на вопрос “зачем?” Так в сферу духовного проникает (в том числе и практический) смысл.

Не будет большим преувеличением сказать, что вопрос цели в искусстве один из принципиальных, поскольку даже не конкретная её формулировка, а одна лишь точка зрения по поводу существования и локализации цели разделяет профессионалов и любителей на лагеря и школы. Честно говоря, по этому поводу было бы несколько удобнее рассуждать по-английски, ведь в этом языке различаются понятия “aim”, “purpose”, “objective”, “goal” и “target”. Далее мы будем говорить о “цели” именно в значении “purpose”.

Обозначенная проблема сразу порождает лавинообразный поток вопросов. Сначала самый базовый разваливается на два, казалось бы, близких на уровне слов, но чрезвычайно далёких по своей сути. Первый: какова цель искусства как практики? Второй: какова цель конкретного произведения? Последний множится, плодя себе подобных, словно бактерии в сахарном сиропе: какова цель произведения для автора? какова цель произведения для зрителя? какова (и существует ли) цель произведения безотносительно восприятия? Действительно, выше мы немало рассуждали о “художественных организмах” и их самодостаточности. Как именно разговор о цели связан с разговором о смысле? Однако принципиальное значение имеет следующий вопрос, таящий в себе намёки на многие ответы: а можно ли создать бесцельное произведение искусства? И судя по всему – нет.

Созданное, как итог базового действия (элементарного, неделимого акта) в художественном мире, – в любом случае результат чего-то (например, мысли или порыва – автор “хотел сказать”), отражение чего-то (например, идеи или впечатления), воплощение чего-то (например, образа или желания). Даже если источником стала не мысль, порыв, идея, впечатление, образ или желание, то произведение рождается из того, что в сознании создателя может быть сформулировано словами[178]. Собственно, именно это мы выше назвали логотектоном.

Подчеркнём: “может быть сформулировано” вовсе не значит, что это обязательно формулировалось или что формулировка как-то соответствует результату за пределами разума автора. Более того, нельзя исключать и следующий порядок событий: образ или ощущение возникает без слов, но неизбежно “обрастает” ими при дальнейшем обдумывании. И вновь принципиальный момент: вполне может статься, что значение эти вокабулы имеют лишь в голове создателя и теряют его, выливаясь в произведение. Последнее, в идеале, обретёт собственное значение, но уже в сознании публики. Здесь хочется привести мнение Марка Ротко: художник многократно заявлял, что люди, которые плачут перед его работами, понимают их гораздо лучше, чем те, кто рассуждает о том, “что хотел сказать автор”. Да, эмоциональное восприятие не выливается в слова, но, во-первых, это не значит, что оно не может быть сформулировано, а во-вторых, не значит, что у Ротко не было логотектонов – они точно были, поскольку художник невероятное количество раз подробно излагал свои творческие принципы. Просто между формулировкой создателя и формулировкой зрителя нет знака равенства. Он и не нужен.

Так или иначе, базовая единица мышления – это слово. Великий (что бы мы ни говорили в начале книги) лингвист Ноам Хомский, автор, помимо прочего, концепции “универсальной грамматики”, вообще связывал эволюционное появление языка с тем, что у людей возникла потребность в обдумывании (даже не в обсуждении!) более сложных мыслей. Именно потому, кстати, работу сознания довольно удобно рассматривать как форму общения. По тем же причинам многие изобретают и конструируют себе произвольных партнёров в таком “диалоге”, с чем, в свою очередь, связаны стереотипные и романтические представления по поводу вдохновения, озарения и тому подобного.

Люди выражают мысли посредством языка в течение сотен тысяч лет. Многие учёные полагают, будто именно в этом кроется отличительная черта нашего биологического вида[179] от других. Однако исследователей всегда занимал вопрос о том, насколько связаны слова с непосредственной способностью человека мыслить, и большинство считает, что думаем мы тоже высказываниями, хотя иногда грамматика, синтаксис и даже язык мышления отличаются от речевых.

Если что-то представляется нам невыразимым, то одна только декларация данного обстоятельства уже является вербальным выражением, указывающим на довольно специфический и не столь широкий круг феноменов. Более того, мы прежде отмечали, что литература, живопись и другие виды искусства знают немало примеров, когда данное утверждение (порой с дополнительными вводными) служило логотектоном.

Следует вывод, что, судя по всему, бесцельным для автора произведение быть не может. В случае искусственного интеллекта как созидательной инстанции этот вопрос решается ещё проще: какова цель модели-живописца? Очевидно, сгенерировать картину, соответствующую запросу. Более того, даже у “нового художника” – человека, оперирующего нейросетью, – имеется цель, формулируемая словами, иначе он не отправил бы промпт.

Однако вернёмся к принципиальным проблемам и более традиционному искусству. Мы подчёркивали, но это не лишне повторить: то, что у автора существовала цель, вовсе не означает, что в ходе творчества он сам нуждался в том, чтобы её сформулировать, а следовательно, пожалуй, нельзя быть абсолютно уверенным даже в том, что он отдавал себе в ней отчёт. Заметим: возникает ещё больше сомнений по неоднократно озвученному поводу – должна ли зрителя волновать (или хотя бы интересовать) цель создателя произведения. Однако, к сожалению, существуют скверные традиции восприятия, и если вдруг у потребителя вопрос о цели автора всё-таки возникает и ему, в силу тех или иных причин, не удаётся найти ответ, то намечается некоторая проблема. Такие варианты, как “я не могу понять цель, поскольку автор не смог её достичь” (плохое произведение), “я не способен понять цель, поскольку мышление или знания автора превосходят