Вечера на хуторе близ Диканьки. Миргород - Николай Васильевич Гоголь

учиться, а сам он — нет. Между тем Гоголь, кажется, относит действие к гораздо более ранним временам: «Это был один из тех характеров, которые могли возникнуть только в тяжелый XV век на полукочующем углу Европы, когда вся южная первобытная Россия, оставленная своими князьями, была опустошена, выжжена дотла неукротимыми набегами монгольских хищников». Фактически Гоголь смешивает события, разделенные десятилетиями и столетиями.

Какие этические претензии предъявлялись и предъявляются к «Тарасу Бульбе»?

Особенность «Тараса Бульбы» не в том, что Гоголь героизирует людей, совершавших преступления (вспомним, например, идеализированные изображения крестоносцев в европейском историческом романе), а в том, что эти преступления не замалчиваются и не «приглаживаются». Жестокость описания идет по нарастающей — начиная с еврейского погрома в Сечи и заканчивая чудовищными злодействами Тараса, мстящего за Остапа: «Не уважали козаки чернобровых панянок, белогрудых, светлоликих девиц; у самых алтарей не могли спастись они: зажигал их Тарас вместе с алтарями. Не одни белоснежные руки подымались из огнистого пламени к небесам, сопровождаемые жалкими криками, от которых подвигнулась бы самая сырая земля и степная трава поникла бы от жалости долу. Но не внимали ничему жестокие козаки и, поднимая копьями с улиц младенцев их, кидали к ним же в пламя». Эти действия вызывают у повествователя ужас: «Дыбом стал бы ныне волос от тех страшных знаков свирепства полудикого века, которые пронесли везде запорожцы». Но эта реплика (как и явно сочувственное описание страданий осажденного запорожцами города) не разрушает общего героического тона. Гоголь смотрит на своих героев двойным зрением — из «гуманного» XIX века и из вневременного и внеэтического пространства эпоса. Аналогично построена, кстати, поэма Тараса Шевченко «Гайдамаки» (1839–1841): в ее основе — исторически недостоверная легенда об убийстве своих сыновей Гонтой, вождем восстания 1768 года.

При этом врагам запорожцев, полякам и евреям, не приписывается, собственно, никаких особых злодейств, кроме экономической эксплуатации украинцев и — в первую очередь — «гонений на православную веру» (эти гонения сводятся к взиманию арендаторами поборов за совершение треб). Поскольку антикрепостническое содержание восстания Гоголь не мог акцентировать, оно сводится к «борьбе за веру».

Йозеф Брандт. Запорожцы. Вторая половина XIX века{11}

В то же время польская воинская доблесть и утонченная польская культура изображены не без уважения. Евреи оказываются скорее «третьей силой» — преследуя свою выгоду, они могут помогать и полякам, и запорожцам; желая выручить сына, Тарас обращается к их помощи. Энергия, предприимчивость и своеобразная смелость Янкеля, входящего в число активно действующих персонажей, также вызывает подобие симпатии — хотя его «корыстолюбие» ведет к разорению украинских крестьян. Юдофобия Гоголя в целом не выходит за рамки стереотипов эпохи.

Однако само смешение жестоких описаний и эпической героики вызывало негодование. Жаботинский в статье «Русская ласка» (1913) называет Гоголя «единственным из первоклассных художников мира… со всем подъемом увлеченной своей души воспевшим еврейский погром». Традицию польского неприятия повести заложил польско-украинский писатель Михаил Грабовский, добрый знакомый Гоголя.

Почему Иван Никифорович называет Ивана Ивановича гусаком?

Здесь у автора несомненная отсылка к пословице «Гусь свинье не товарищ». Худощавый, суетливый и, по-видимому, сексуально активный и плодовитый (Гоголь намекает на то, что именно он — отец многочисленных детей служанки Гапки), Иван Иванович противостоит тучному, флегматичному, асексуальному, «свиноподобному» Ивану Никифоровичу. В то же время Иван Иванович, одержимый ненавистью к своему оскорбителю, все же не произносит в ответ еще более оскорбительного слова. Свинья в повести появляется, играя некую заместительную роль: это бурая свинья Ивана Ивановича. Тот сперва хочет обменять ее на ружье, а затем она похищает прошение Ивана Никифоровича. Эта свинья — своего рода тотем Ивана Никифоровича, которому, в свою очередь, принадлежат гуси (загон для них строится прямо напротив дома Ивана Ивановича).

Арчибальд Торберн. Гусь серый. 1902 год{12}

Почему Иван Иванович так подчеркивает свое дворянство?

В украинских губерниях тема принадлежности к дворянству была острой и драматичной. Дело в том, что после Хмельничины на украинском Левобережье почти не осталось родовой шляхты (дворянства). Постепенно сформировался, однако, слой, владевший населенными землями: казачья старшина. Во времена Елизаветы Петровны и фавора Разумовских она стала бороться за статус «шляхтичей». Однако лишь в 1782 году сомнительное шляхетство было приравнено к российскому дворянству. При этом критерии причисления к дворянскому сословию представлялись зыбкими. Одним из таких критериев были старые грамоты, выданные русскими царями или польскими королями, но они часто подделывались. Другой источник дворянства — чины, полученные на казачьей службе, однако лишь в 1835 году было окончательно установлено, какие «малороссийские» чины дают потомкам казаков права на дворянство Российской империи. Таким образом, дворянство Перерепенко и Довгочхуна в любой момент может быть оспорено. Это заставляет их, особенно Ивана Ивановича, постоянно подчеркивать свою сословную принадлежность.

Как описываются в «Иван Ивановиче и Иване Никифоровиче» судебные учреждения?

Существовала целая литературная традиция обличения судебной коррупции и волокиты. В ряде произведений, начиная с «Ябеды» (1798) Василия Капниста и продолжая «Дубровским» (1832) Пушкина и «Делом» (1861) Сухово-Кобылина, судебные чиновники-взяточники либо запутывают и затягивают простое по существу дело (у Капниста и Пушкина), либо фабрикуют дело на ровном месте (Сухово-Кобылин). У Гоголя — третья разновидность: дело возникает само по себе, но оно изначально абсурдно. Вследствие несовершенства судебной системы оно тем не менее принимается в производство и становится предметом многолетних разбирательств, сопряженных с коррупцией.

С. Грибков. Ссора Ивана Ивановича с Иваном Никифоровичем. 1864 год{13}

Что представляла собой система духовного образования, описанная в «Вии»?

Хома Брут и его товарищи учатся в Киевской духовной семинарии, правопреемнице (с 1817 года) Киево-Могилянской академии — старейшего православного учебного заведения в Восточной Европе. До этого на территории Великого княжества Литовского и Польского королевства существовали лишь католические (иезуитские) коллегии, в которых и получали образование представители казачьей верхушки — например, Богдан Хмельницкий.

В основу Киевской духовной семинарии легла Киевская братская школа, существовавшая с 1615 года (параллельно с 1620 года работала аналогичная школа во Львове); в 1631-м она была преобразована епископом Петром Могилой в Киево-Могилянскую коллегию, а в 1701 году получила статус академии. Обучение строилось по образцу католических духовных школ и занимало до 12 лет. Ученики академии делились на восемь классов, которые назывались аналогия или фара (подготовительный класс), инфима (от латинского infima, низшие) и далее по главному изучаемому предмету —