Праведники / грешники русской смуты. Книга 1. Самоубийство империи: Террористы / министры - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

завода. Во время революции наследники Семянникова куда-то делись. Ах, да, как выяснилось, дочь генерала-заводчика, Ольга Петровна, в замужестве Кушелева, лишившись своего недвижимого имущества, с остатками денег бежала за границу. Особняк на Бассейной остался бесхозным. И в него вскоре въехали литераторы. Так он и стал называться: Дом литераторов. Богатые интерьеры, лепнина на потолках, разноцветные колонны, камины и прочее посреди прогрессирующей разрухи. Образовалась такая организация: «Дом литераторов при Наркомпросе». Тут голодных и холодных корифеев пера обогревали, подкармливали и давали возможность повыступать перед публикой. Публика эти выступления охотно посещала за умеренную плату. Делать в вымирающем Петрограде было нечего, так что монологи и авторские чтения писателей и поэтов пользовались успехом. Кстати, рядом там садик, в котором в революционную годину, бывало, сиживал на скамеечке поэт Николай Гумилев с какой-нибудь очередной своей пассией, какой-нибудь маленькой поэтессой с огромным бантом. Поэта потом расстреляют, а пассия успеет на последнем паровозе укатить во Францию. Сейчас в садике стоит столб с головой Маяковского, а на его макушке обязательно, в любую погоду, домовито топчется голубь.

Почему именно туда решили отправить Засулич для гражданской панихиды – честно говоря, не очень понятно. Видимо, потому, что последние два года жизни она прожила в доме-общежитии писателей на Карповке (сейчас это улица Литераторов, 19). Там образовалась такая общага или дом престарелых для лиц, причастных к литературе. Причем тоже интересно. Началось все с одного журналиста и беллетриста – Владимира Осиповича Михневича, который более всего прославился своими фельетонами на бытописательские и криминальные темы. То есть не то чтобы прославился, а зарабатывал ими средства к существованию. Про убийц, грабителей, воров, кухарок, дворников, содержанок, мелких и крупных жуликов, взяточников, растратчиков и прочую подобную публику. Он даже собрал из этого материала толстую книгу: «Язвы Петербурга». Публика всегда любит почитать про язвы, благодаря чему Владимир Осипович умер, оставив некоторое состояние. Вот его дом и участок на Карповке по завещанию и был перепрофилирован под нужды общежития для малоимущих писателей. Лет через пять нашелся еще один благотворитель, некто инженер Владимир Голубев, и на его пожертвования вместо деревянного домика Михневича выстроили двухэтажный кирпичный с приличными квартирками.

Вот там, в квартире Венедикта Мякотина, народного социалиста, числившегося (как и многие другие революционеры) литератором, умерла 8 мая 1919 года Вера Засулич. Сам Мякотин в это время пребывал где-то на юге, у Деникина. А в его комнатенке тем временем скончалась Вера Засулич. Символ русского революционного движения.

Смотрите-ка, вот фотография: Вера Засулич на смертном одре.

Темная комната, клетчатые обои (или это драпировки) на стенах. Белым полотном занавешено что-то, то ли окно, то ли зеркало. Этажерка, столик с какими-то книгами или тетрадями и малюсенькой вазочкой, в коей трепещет цветочек. Узкая железная кроватка – такие раньше называли «девичьими». На белых простынях, на белой подушке, под белым покрывалом лежит худенькая седенькая старушка с острым носиком и ввалившимся ртом. На вид ей лет восемьдесят с гаком, а на самом деле скончалась она, не дожив до семидесяти.

Вот ее-то скоро перевезут в часовню при Петропавловской больнице, там набальзамируют, а далее отправят на Бассейную 11, чтобы все на нее в последний раз посмотрели.

Из бывшего домовладения бытописателя петербургских убийств – в бывший особняк имперского капиталиста.

Скромная девушка из хорошей семьи.

Пыталась убить градоначальника, и ее за это оправдали.

Больше она, в общем-то, ничем особенным в истории человечества не отметилась.

Причем убить она хотела не со зла и не по личным и корыстным мотивам, а из высших и благородных соображений. Во всяком случае, так ей казалось.

Потом она, может быть, передумала и пришла к выводу, что не стоило стрелять в генерала, намеревавшегося, по-видимому, ей помочь. Может быть, она, еще будучи под судом, в одиночной камере Дома предварительного заключения, думала об этом и передумала. Она, в общем-то, была хорошая, чистая натура из приличной семьи. Это видно на фотографиях, даже и на той, последней, с девичьей кроваткой.

Капитанская дочка. Сирота. Имела свидетельство домашней учительницы. Такая тихая, скромная… Просто плакать хочется.

И вот, она решила убить градоначальника и чуть-чуть не убила.

Вот – перед нашим мысленным взором зал заседаний Петербургского окружного суда. Это тут недалеко, на Литейном, дом четыре. Сей храм правосудия вместе с предварительной тюрьмой потом сожгут во время Февральской революции, а еще потом на его месте выстроят Большой Дом – ленинградский чертог НКВД-КГБ. Там в сталинские годы будут мучить людей всякими муками и расстреливать в подвале, возможно, прямо под тем местом, где тужила в камере домашняя учительница Засулич. Но сейчас перед нами зал Окружного суда, и он заполнен до отказа. В окна льется весеннее солнце. Сквозь бубнение судейского чиновника и гомон многочисленной публики из заоконных просторов доносится бодрое чириканье птичек. За судейским столом в обрамлении двух манекенов в двубортных вицмундирах – внушительный господин с бакенбардами. Это Анатолий Федорович Кони, юрист и писатель. Любопытно, что через сорок один год, когда придут прощаться с тихой старушкой, обладательницей острого носика и ввалившегося рта, он, Кони, окажется членом правления того самого Дома литераторов, где это прощание состоится. И будет стоять у ее гроба. Такая им предстоит встреча. А сейчас он – председатель суда над ней. А вот и сама она за загородкой на скамье подсудимых – в виде молодой, симпатичной, бледноватой особы в серо-мышином платьице и с неотразимой печалью в глазах… На своих местах прокурор, адвокат, присяжные. Заседание в разгаре. Публика (множество манекенов в различных одеждах) гудит в зале, лишь на время утихая после очередного председательского колокольчика.

Обвинитель, товарищ прокурора Кессель. Дочь капитана Вера Ивановна Засулич, двадцати семи лет, обвиняется в том, что с целью лишить генерал-адъютанта Трепова жизни, явившись в канцелярию градоначальника, выстрелила[26]…

Движение среди манекенов в зале. Оживают две-три персоны.

Господин из публики. Вот, в газетах пишут: «24 января 1878 года в одиннадцатом часу утра одна из просительниц …»

Другой, заглядывая через плечо. «…в генерал-адъютанта Трепова из револьвера, спрятанного под тальмой».

Третий господин. Под тальмой, хи-хи.

Председатель. Господа, требую тишины. Господин обвинитель, продолжайте.

Обвинитель. Пуля попала в верхнюю часть таза с левой стороны…

Дама из публики (вырывает газету из рук господина): «И, раздробив кость, проникла ниже и засела внутри…» Ах! (Вскрикивает и падает в обморок. Ее приводят в чувство.)

Обвинитель. Обвиняемая объяснила также, что она желала отомстить градоначальнику за его распоряжение о наказании розгами арестанта Алексея Боголюбова. Это месть, господа присяжные заседатели, преступление на почве мести! (Общий шум.)

Господин из публики. Ого!

Другой господин. Ага!

Дама из публики (страстным шепотом). Она его любовница!

Третий господин. Несомненно.

Первый. Кого? градоначальника?!

Второй. Арестанта!

Дама