Песни седого Арала - Владимир Иванович Тюриков

Дорога вывела нас на берег канала, широкого и полноводного, как настоящая река, и мимо вододелительных и водозаборных сооружений, где от главного русла ответвлялись каналы, и перенесла нас на другой берег, вильнула среди каких-то домиков и строений, и пошла мимо полей и огородов, местами отделенных друг от друга целиной со степными колючими и жесткими травами. Вскоре на небольшом холме за проволочной изгородью посреди деревьев показался памятник. Высокий, в виде четырехгранника, сужающегося кверху, он был виден издали.

Мы остановили машину и вышли, чтобы подойти поближе и отдать дань памяти и уважения тем, в честь кого сооружен этот обелиск. По нескольким ступеням, притихшие и задумчивые, поднимаемся на площадку и останавливаемся перед суровой и скорбной надписью.

«Здесь в 1924 году были зверски убиты басмачами первые посланцы Советского Туркестана, направлявшиеся в центр России за получением образования: Адамов Матназир, Абдунабиев Омир, Бабажанов Нрнепес, Ванаев Файзулла, Гафуров Тахир, Заргаров Аллаберген, Заргаров Сабир, Шарипов Харип, Казиков Бекмухамед, Хамзин, Курбаниязов Каландар, Чаханшин, Мурадов Бабажан, Бакжанов, Мухамеджанов Ваис, Курбанбаев Жалгас, Кутлымуратов Пиржан, Ниязов Абдулла, Палванов Машариф, Рузметов Самаг, Бималаев Реимбай, Назаров Мухамед. Эти имена будут вечно жить в памяти молодежи Каракалпакии».

Мы стояли в глубоком молчании, склонив головы, и думали о том, как молодые парни в те далекие тяжелые и героические годы из Хорезма, с пастбищ Устюрта, из каракалпакских аулов и приамударьинских кишлаков, каракалпаки, узбеки, русские, казахи, дети чабанов и хлопкоробов, бедных, задавленных нуждой дехкан, разбуженные резолюцией к новой жизни, потянулись за знаниями. Воображение перенесло нас из сегодняшнего дня на пятьдесят с лишним лет назад, и мы словно воочью увидели шумную ватагу комсомольцев, горячо обсуждавших будущее своего края, понявших, что без образования они не смогут построить ни социализм, ни коммунизм. В чапанах, старых ношеных отцовских халатах, заплатанных пиджаках и тужурках, в стоптанных сапогах, а то и просто в старых калошах на босу ногу, с котомками и узелками, имея на всю группу, может быть, две-три винтовки с обоймой патронов, они направлялись вот по этой дороге в Ходжейли, чтобы там сесть на каюк или, вдруг посчастливится, на пароход, плыть по Амударье, потом добираться по железной дороге в холодных товарных вагонах до далекой и заветной, как самая дорогая мечта, Москвы. Но где-то здесь, возможно, на этом бугре, а может, вон там за холмом, чуть подальше от дороги, в выжженной солнцем степи с подступавшими песчаными барханами их окружила невесть откуда налетевшая банда басмачей. Парни не растерялись, затрещали винтовочные выстрелы, заржали под басмачами разгоряченные кони, ткнулся носом в песок вылетевший из седла один, другой бандит. Третьего, застрявшего ногой в стремени, потащила по степи обезумевшая лошадь и вынесла на бархан. Встав на фоне голубого неба, она заржала, высоко задрав голову и потряхивая гривой.

Тесной гурьбой сбились ребята, готовясь еще раз отразить нападение. У кого-то за голенищем оказался нож, у кого-то в руках суковатая палка, служившая в дальней дороге посохом. Но что они могли сделать, горсточка безоружных, против вооруженных до зубов английским оружием верховых бандитов? Да ничего, кроме как умереть с честью и достоинством. Их окружили, опутали арканами, сбили в кучу плетками и прикладами, и главарь банды, подбоченясь в седле, с усмешкой презрения и собственного превосходства в этот момент, гордый своей силой, посмотрел на их молодые лица а сильные руки, сначала выругался, сказав что-то о предателях и отступниках от веры, а потом принял милостивый вид и, щелкнув себя плетью по голенищу, предложил им вступить в его банду, обещая жизнь и искупление грехов в борьбе с Советами.

Молчание да несколько недобрых вызывающих взглядов исподлобья были ему ответом. Кто-то из ребят зло плюнул в сторону наглого главаря, кто-то выкрикнул, что они не боятся смерти, а кто-то трепыхнулся, пытаясь сорвать с себя путы, но тут же был остановлен ударом приклада. Нет, никто из них не хотел сохранить свою жизнь ценой предательства, никто не молил о пощаде. Все они погибли. Кто знает, не случись эта роковая встреча с басмаческой бандой, мы бы сегодня, наверное, видели многих или во всяком случае некоторых из этих ребят в числе тех, с кем за время этой поездки по Каракалпакии неоднократно встречались — директоров совхозов и ученых Каракалпакского отделения Академии наук УзССР, учителей и агрономов, преподавателей Нукусского государственного университета и руководителей промышленных предприятий и строек, врачей и деятелей культуры, партийных и советских работников автономной республики. Но их нет в живых, этих ребят. Есть лишь короткая надпись-клятва под перечнем их имен: «Эти имена будут вечно жить в памяти молодежи Каракалпакии».

И не только в памяти. Они живут вот в этих каналах и дорогах, в этих хлопковых и рисовых полях, в стройках и университетах, в звучных строках стихов и в самолетах, бороздящих мирное безоблачное небо, в пароходах на Амударье и Тахиаташском гидроузле, в поездах, бегущих через пустыню, и в линиях газопроводов и электропередач, во всем, а главное — в сегодняшних трудовых подвигах каракалпакской молодежи, в ее делах, в ее звонких песнях о счастливой молодости. Они живут, потому что их делами и руками зачиналась в двадцатые годы новая жизнь новой Каракалпакии.

С такими думами мы тихо отошли от памятника, и дорога вскоре опять помчала нас вдоль берега канала. Солнце, склонившееся к западу, постепенно снижалось. Вода в канале, тихая, спокойная, прозрачная, отражала светло-голубоватое небо. Вдруг на противоположном берегу канала, словно огромные хоботы гигантских слонов, показались опущенные в воду трубы. Их, этих труб, было около двух десятков, во всяком случае, когда мы постарались пересчитать их, то сбились со счета. По этим трубам вода из канала перекачивалась на рисовые поля совхоза имени XXII партсъезда.

Мы вышли из машины и остановились на берегу, глядя вдаль, на противоположный берег канала, где почти до горизонта тянулось огромное рисовое поле, разграниченное межами на огромные квадраты.

— Еще несколько лет назад здесь была пустыня, песок, колючка, редкие тугаи, ящерицы и змеи, — сказал Айтбай Сафарниязов. — Теперь вот оросили, распахали, внесли минеральные удобрения и засеяли…

Да, как это легко и просто на словах: оросили, распахали…

Мы представили себе, сколько труда за эти годы вложено в это поле таких вот инженеров, как Султанмурат, в юрте у которого часа два назад нас так гостеприимно принимали, думали о рисоводах, механизаторах, поливальщиках, рядовых рабочих совхозов,