Песни седого Арала - Владимир Иванович Тюриков

Мы думали и о том колоссальном скачке, который сделало наше сельское хозяйство за годы Советской власти, особенно здесь, в Каракалпакии. Когда-то в далеком дореволюционном прошлом по всей Каракалпакии скрипели чигири, черпавшие глиняными крынками, кожаными бурдюками-ведрами, выдолбленными из дерева лопастями воду из канала и, как человеческие слезы, капля по капле, сливавшие драгоценную влагу в деревянный или глиняный желоб, по которому она тонкой звенящей струйкой бежала на скудные клочковатые крестьянские поля-заплаты на лике пустыни. Сколько труда и сил требовалось, чтобы оросить крохотное крестьянское поле, измеряемое танапами, а не сотнями и тысячами гектаров, как нынешние совхозные поля.

Чигирь скрипел тоскливо днем и ночью, порой стонал, изнемогая, как и его хозяин, который, если были у него волы, впрягал их в это нехитрое крутящееся устройство, а если волов не было, то впрягался сам. Так было…

Сегодня мы проехали уже сотни километров по дорогам Каракалпакии и нигде не видели ни одного чигиря. Нет их, они ушли в прошлое, как ушло в прошлое все то, с чем связаны нищета, рабский труд, невежество, неграмотность и полуголодное существование. Все это кануло в небытие, уступив место вот этим мощным насосам и трубам, этим обширным полям и машинам на них. Осталось от стародавних времен лишь то, что может еще служить человеку до поры до времени, как вот, например, юрта, которая сегодня тоже ничем не напоминает убогое жилище дореволюционного бедняка, а выглядит нарядным и светлым домом.

ПЕСНЯ О СТАЛЬНОЙ СТРЕЛЕ УСТЮРТА

Вот вышли мои земляки в Каракумы:

Решили стальную дорогу вести,

Но войском несметным, но ратью угрюмой

Вставали барханы у них на пути.

Гудела пустыня, как поле сраженья,

Железо в барханы вгрызалось кругом,

И ветер свирепый ревел в исступленье,

И солнце палило нещадным огнем.

Жолмурза Аймурзаев

Стальные рельсы, посвечивая на солнце резкими, колющими глаз солнечными бликами, убегали вдаль, к горизонту. Слева и справа от дороги, насколько может охватить человеческий глаз, лежала безжизненная, выжженная солнцем пустыня. Стебельки чахлой степной травы, редкие, искривленные беспрерывными ветрами кустики саксаула на склонах песчаных барханов бледноватой зеленью несколько оживляли унылый желто-серый пейзаж. Смотри не смотри хоть влево, хоть вправо, хоть вперед, хоть назад, а везде одинаково окружающий мир на десятки километров вокруг разделен на два основных цвета: синий — небо, по которому медленно, как степная черепаха, с утра до вечера переползает желтое неторопливое солнце, и серо-желтый цвет земли, кое-где, подобно леопардовой шкуре, испещренной черными скобками теней от сыпучих барханов. И больше ничего нет. Кроме ветра, то пронзительно свистящего в ушах, то вдруг швыряющего горстями песка, то кружащего в бешеной пляске вдоль дороги, но его не видишь, его чувствуешь, когда он обдает горячим дыханием, и слышишь, когда он поет свои удалые разбойничьи песни.

Пустыня… Иного при взгляде на нее тоска берет за сердце, и ее вид рождает в душе единственное желание — бежать куда-нибудь подалее от этого, кажется, проклятого богом места. «И как здесь могут жить люди?!» — восклицают иные пассажиры, проезжая по железной дороге Кунград — Бейнеу, которая, подобно мечу, рассекла надвое безжизненное плато Устюрт.

«Как здесь могут жить люди?!» — усмехается своим мыслям Виктор Семенович Коваль, машинист-инструктор, наставник молодых ребят, один из которых, его молодой тезка Виктор Овчинников, ведет сегодня тепловоз и фактически сдает экзамен на диплом машиниста. — Значит, могут, раз мы живем и работаем, — продолжает думать он, будто отвечая какому-то скептически настроенному собеседнику. — Живем! Ну жара, ну ветер, безводье, голо и пусто. Зимой метели и морозы. Все тридцать три удовольствия, которых, казалось бы, не только себе самому, но и злейшему врагу не пожелаешь. И все равно живем, и неплохо. Дай срок, пройдет лет десять или пятнадцать, и мы еще посмотрим, будут ли считать люди плато Устюрт пустыней, — улыбается Виктор Семенович. — Вон куда убежали стальные пути, а лет сто или даже пятьдесят назад что тут было?».

Медленно, словно в полусне, вышагивал по песчаному плоскогорью караван верблюдов. Палящее солнце стоит высоко над головами погонщиков, почти совершенно не отбрасывая тени, и укрыться от него негде. Верблюды, навьюченные кипами хлопка, шерсти, шелковых тканей, коврами, шли размеренным шагом, словно весь этот долгий и изнурительный путь среди однообразных барханов ими давно рассчитан и измерен раз и навсегда. Мерно, в такт шагу, позвякивают колокольчики да изредка слышатся гортанные покрики проводника или кого-нибудь из погонщиков. Кричат они не потому, что это подействует на верблюдов и заставит их идти быстрее, а просто так, потому что молчание, тишина окружающей пустыни надоедают человеку, угнетают его, и он этими криками подбадривает скорее всего самого себя. А то иногда кто-нибудь затянет долгую и тягучую, заунывную и печальную песню про степь, про ветер, про одинокий караван, про тоску и дремоту, наплывающую на человека из-за окружающего однообразия.

«Хорошо, если так, — вздыхает Виктор Семенович, — а то ведь случалось и иначе».

Да, случалось. Это когда из пустыни Каракумы или с другой стороны, от Каспийского моря, налетит сильный ветер, закружится безумный и беспощадный песчаный смерч, взметнутся к небу пылевые столбы-колонны и начнут работать, как мощные насосы, втягивая в себя вместе с воздухом песок, и потом с неба, с высоты на людей и животных опустится крутящееся, слепящее и удушающее пыльное облако. Поляжет караван, попрячутся люди за тюками и спинами верблюдов, пережидая пыльную бурю. Не всегда и благополучно обходилось.

А то еще и иная беда могла приключиться. Идет, идет караван, в надежде, что скоро покажется колодец и там смогут отдохнуть и вдоволь напиться воды и люди, и животные. С трудом дойдут до цели, а в колодце даже капли воды не окажется — пересох. Всякое бывало… Так рассказывали старики-каракалпаки, и, вспоминая их рассказы, Виктор Семенович зябко передергивает плечами: «А теперь-то все иначе. Разве можно сравнить?».

Никому теперь и в голову не взбредет снаряжать караван верблюдов из Кунграда. Пройдет еще немного времени — и в Каракалпакии совсем забудут, как и когда люди перевозили грузы на верблюдах. Да и сами верблюды как домашний рабочий и вьючный скот постепенно совсем сойдут на нет. Виктор Семенович улыбается и минуты две следит за своим подопечным Виктором Овчинниковым, как тот управляет тепловозом, все ли делает по правилам, нет ли каких упущений с его стороны. Виктор делает все как надо, и тепловоз на положенной скорости приближается к очередной железнодорожной станции.

Самой станции еще не