О поверьях, суевериях и предрассудках русского народа. С комментариями - Владимир Иванович Даль

Пришла осень, и по обычаю от праздника Андрея Первозванного начались девичьи вечерницы; все собираются в одну избу, каждая приносит с собою что есть, пекут пампушки, вареники, пьют, и едят, и веселятся. Собрались они, и Маруся с ними; напекли и наварили всего. Вечером пришли и парни, один со скрипицей, другой с сопелкой, и началась пляска и такая гульба, что дым коромыслом. А Маруся всё больше особнячком себе, как ломливая гостья; смотрит она и шутит, мотается туда и сюда, а до неё не дотыкайся никто. Наконец упросили её, что пошла плясать, да и то с тем уговором, чтобы парень не трогал её, а плясал бы сам по себе, а она сама по себе; как пошла, то все загляделись на неё, не могли налюбоваться.

В. М. Максимов.

Сборы на гулянье. 1869. Государственный музей искусств им. А. Кастеева. Республика Казахстан, Алматы

Вдруг входит в избу молодец, которого никто прежде тут не видал: и собой пригож, и одет так чисто и хорошо, как у самых богатых казаков редко дети одеваются, одна шапка смущата чего стоит, пояс, чеботы, а платок шёлковый, персидский. Поздоровался он со всеми, девушки сказали: «Милости просим», он тотчас и достал кошелёк с деньгами и посылает парней за мёдом, пивом, наливками, пряниками и орехами. Вот одна из девок вызвала брата своего, чтобы шёл скорее за лакомствами, а тот, взяв деньги от чужого молодца, стоит да и вертит их промеж пальцев. «Что ж ты?» – а он и показывает, что вместо четвертачка чуженин дал-таки настоящий золотой червонец! Тот глянул. «Всё одно, – говорит, – ничего, ступай, там сдадут; а не то хоть на все возьми, коли съедят, на здоровье!..» Люди поглядели на него, переглянулись да и притихли, таких-де богачей в нашем околотке не водилось!..

Пошло гулянье, пляска, и Маруся не отказывалась плясать с чуженином, а он всех угощает и потчует, а сам с нею с одною только и водится. Так он, видно, сразу полюбил Марусю, да и она на него ласковее смотрела, чем на Михалка и на других; а плясал он так, что все на него загляделись и решили, что один он только в ровни Марусе и годится. Пришла полночь, и гость говорит, что пора ему домой; взял он шапку, утер лицо шёлковым платком и просит Марусю, чтоб она его проводила хоть до ворот. Она было призадумалась, да девки спровадили её. «Иди, – говорят, – отчего тебе такого хорошего человека не проводить?» Как только они вдвоем вышли, то он поцеловал Марусю и спросил её:

– А пойдёшь ли ты за меня?

– Что ж, – отвечала она, – вы, кажется, хороший человек, возьмёте – так отчего не пойти?

Он поцеловал её и ушёл.

Воротившись, Маруся недолго посидела на вечернице, грустная, задумчивая, и никто не мог её развеселить. Правда, что она не резва была и в прежнее время, а всегда держалась и пышно, и гордо, но всё-таки она была теперь не та, что прежде; это заметили все и потому, посмеявшись, в голос решили, что Маруся полюбила чуженина и теперь уж подавно не захочет знать из ровней своих; а гость этот должен быть богатый хуторянин, коли не сам дворянин, но никто не знал, откуда он взялся.

Михалка, о котором мы упомянули, слушал также всё это молча, подгорюнившись ещё больше, чем Маруся, и скоро ушёл. Это был добрый и предобрый детина, но не так богатый, а простой и работящий, который давно уже любил гордую Марусю, не смея ей сказать этого, и не надеялся увидать своего счастия, потому что она не глядела на него, и он видел, что услуги его ей докучают. Он, горько вздохнув, побрёл домой, посидел ещё с часок на заваленке, прислушиваясь издали, как на вечернице гуляют, да раздумывая о горе своём, а потом вошёл в избу, где отец и мать его давно спали, и также завалился, горемычный, на своё место. «Не видать мне счастья своего, – подумал он, – а другой не возьму, сердце не примет; так и буду колотиться, лишь бы день за днём проходил…»

Маруся пришла домой, и мать расспросила её, хорошо ли она погуляла и что у них там было. Маруся рассказала всё: и про чужого человека, красавца и богатого, который её сватал.

– Кто ж он такой, – спросила мать, – и откуда?

– Не знаю.

– Так ты, доню, как пойдёшь опять завтра вечером, верно, он будет, и расспроси его хорошенько обо всём.

На другой вечер Маруся оделась и нарядилась опять, как могла получше, и пришла на вечерницу, а вскоре пришёл и вчерашний молодец. Михалка сердечный уж и не приходил больше, хоть его мать и посылала, а сказал: «Не хочу, что я там буду делать, есть без меня». Вот опять пошла гульба вчерашняя, опять молодец тряхнул деньгами, всех употчивал лакомствами и плясал с Марусей на диво: она была так весела и игрива, что все ею любовались; а когда жених её пошёл домой и вызвал её опять проводить его, то она спросила его, кто он, откуда и как его зовут? Он отвечал, что он панского роду, а не простого, что у него богатый хутор и много скота, а зовут его зовуткой: «Какая тебе нужда, Петра ли ты полюбила, Максима ли, как бы ни звать, а за имя не разлюбить стать!» С тем и ушёл.

Маруся прямо пошла домой и рассказала всё матери, а та дала ей на другой вечер клубок пряжи и сказала: «Когда будет уходить хуторянин твой и с тобою прощаться, то прицепи ты ему нитку, а сама стой и разматывай клубок, покуда нитка больше не будет тянуться; тогда пойди осторожно по нитке следом за ним, и ты увидишь, по какой дороге и куда жених твой ушёл».

На другой вечер всё шло по-прежнему; девки насилу дождались тароватого чуженина, который всех их потчует всякими лакомствами, так хорошо пляшет и веселит всю вечерницу; он опять ухаживал более всех за Марусей и позвал её за собой в проводы. Тут она сделала, что велела мать, и наконец, никому не сказав ни слова, пошла одна ночью, чтоб выследить своего хуторянина. Нитка недолго шла по улице, а, повернув по проулочкам, пошла через плетни, дворы, а там задами на край села; Маруся остановилась было, но, подумав, бойко пошла по ней дальше. «Неужто я