О поверьях, суевериях и предрассудках русского народа. С комментариями - Владимир Иванович Даль

своего суженого буду бояться? – подумала она. – Пойду, куда он, туда и я; теперь же темно, ему меня не увидать, а хоть бы и увидал – нужды нет; скажу, что хотела узнать, откуда и кто он». Но Маруся вскоре опять робко остановилась: нитка довела её до кладбища, которое было без огорожи или канавы тотчас за селом. «А что ж? – подумала она. – Коли он прошёл тут, то и я пойду за ним; тут дедушка мой лежит и бабушка, чего мне бояться?» Ещё раз десяток шагнула Маруся, и нитке был конец: она уходила в землю. Чтоб увериться, так ли это, Маруся потянула за нитку: кто-то сильно дернул её к себе в землю, оборвал в руках Маруси и отвечал на испуг Маруси не голосом, а синим огнём, который вспыхнул на могиле и погас. Бедная девка, не помня себя, бросилась бежать, спотыкаясь впотьмах и падая, и наконец чуть живая добежала домой; тут она долго отдыхала и потихоньку вошла в хату.

Мать, однако ж, услыхала её и спросила:

– Что, доня моя, был он?

– Был.

– Что ж?

– Обещается взять за себя.

– А по клубку следила?

– Следила, да недалеко; оборвал он нитку и бросил.

Наутро Маруся весь день ходила как сама не своя, с больной головой, и ничего не могла ни припомнить хорошенько, ни понять; но ей чудились во сне и наяву такие страсти, от которых в ней замирала кровь: будто видела она, когда вспыхнуло синее пламя, что делалось под землёй, в могиле, и будто милый её, страшно сказать, грыз там покойника. Она всё молчала, не смела ничего сказать; прошёл вечер, и мать её опять посылает: «Иди, доня, да играй и веселись хорошенько, чтоб любо было и тебе, и другим». А мать, которая, бывало, часто журила Марусю за гордость и недоступность её, боясь, чтоб не ославилась она через это и чтоб не откинулись все женихи, рада-радешенька была, что дочь наконец хоть кого-нибудь нашла по себе, да ещё богатого хуторянина.

Пошла дочь, и всё опять до конца было то же; только она боялась идти провожать своего жениха и хотела было отказаться; но прочие девки все за него заступились и выпроводили её почти силой: «Иди, чего ты, дура, боишься, с таким молодцом, да впервые, что ли, тебе провожать его?»

Пошла. Он остановился, спросил опять:

– Пойдёшь за меня?

Ей нечего больше говорить, отвечает:

– Пойду.

– А была ты вчера ночью на погосте?

– Нет, не была.

– А видала там что-нибудь?

– Нет, не видала ничего.

– За это завтра твой отец умрёт, – сказал он и пошёл.

Страшно Марусе бедной, и тоска напала на неё смертная, а деваться некуда: пришла домой и молчит. День настал, она бродит, ровно без ума, не знает, что Бог даст, что будет. Пришла рано по воду, приходит с вёдрами домой от колодца, – мать голосит, говорит, отец вдруг помер. К вечеру его похоронили, а Маруся, бедная, сидит, забившись подле печи, закрыла лицо руками, свету Божьего не видит. Настала ночь, и подруги за нею пришли звать на вечерницу, чтоб хоть немного её развеселить; она не хочет, так и мать говорит: «Поди, доню, что тебе тут делать! Хоть посиди да погляди на других…» Девки заговорили её и потащили дружно силою за собой.

Маруся села, подгорюнясь, в углу, не стала ни петь, ни плясать, ни играть, а когда пришёл жених её и стал расспрашивать, отчего она такая невеселая, то девушки отвечали за неё, что у неё, бедной, сегодня отец умер. Маруся тряслась, как лист; молодец пожалел, стал её утешать, потчевал всех по-прежнему, пел и плясал, а уходя, опять стал ласково просить, чтоб Маруся его проводила. Она тряхнула головой, но подруги подняли её насильно и отдали в руки чуженина; Маруся вздрогнула, затряслась, но будто не своей волей молча пошла за ним.

– Что, Маруся? – спросил он её на дворе. – Была ты третьего дня ночью на погосте, ходила за мною следом?

– Нет, не была.

– А видела там что-нибудь?

– Ничего не видала.

– За это у тебя завтра мать умрёт.

И пошёл сам своей дорогой.

Маруся упала, хотела кричать, но не смогла; у неё не было ни силы, ни голоса, ровно кто рукою зажал ей рот, так что она не могла дышать и обомлела. Девкам было не до неё: у них шло там своё веселье; а если кто и вспомнил про неё, так думал, что она пошла с молодцом либо ушла домой. Долго ли она лежала, и сама того не помнила, но, очнувшись, она пошла домой, легла и всю ночь тихонько проплакала. На заре мать её вдруг начала стонать и через час ни с того ни с сего отдала Богу душу. На бедную девку напал такой страх, что она уж не могла и плакать.

Что ж, живой не без места, мёртвый не без могилы: похоронили и мать, больше делать было нечего. Осталась бедная Маруся одна, и так ей страшно стало в пустой избе, что заперла она её и пошла к соседям. Там она просидела до вечера; и опять пришли товарки её, чтоб не дать ей загруститься и закручиниться, и, жалеючи её, против воли увели с собой. Она, бедная, совсем была без памяти, не опомнилась ещё и не опозналась в сиротском одиночестве своём и сидела среди общего веселья, будто пришла с того света. Вдруг все радостно зашумели; Маруся вздрогнула – к ней подошёл чуженин.

– Полно тужить, Маруся! – сказал он. – Вот я опять к тебе пришёл; тугой поля не изъездишь, нудой моря не переплывёшь! Пойдём плясать!

– Не троньте её, бедную, – сказали девушки. – У неё сегодня мать умерла!

– Как? – сказал тот, удивившись этому новому горю и крепко жалея бедную Марусю. – Вчера отец, а сегодня мать? Шутите вы?

– Нет, кто шутить станет, избави бог!

– Бедная ты, сердечная моя! – сказал тот. – Как же ты теперь жить станешь круглою сиротою, вести хозяйство, управлять домом? Тебе нужно искать доброго человека… Как вы рассудите, люди добрые, я на всех на вас пошлюсь, правду я говорю?

С этого слова пошли шутки; Маруся молчала на всё, что ни говорили, хотела было уйти, но не смогла, а сидела, как прикованная; когда же ненавистный ей жених собрался идти, не поддаваясь ни на какие просьбы девушек остаться ещё и погулять, то он опять ласково позвал её в проводы. Маруся взглянула на него в первый раз во весь вечер, встала и пошла за ним. «Теперь я ничего не