О поверьях, суевериях и предрассудках русского народа. С комментариями - Владимир Иванович Даль

Я сел за чай и просил хозяина говорить, уверяя, что буду слушать его.

– То-то бара, – сказал он, заплетая новый лапоть, – верить не верят ничему, а слушать рады!

«Вот, батюшка ты мой, от нашей деревни быть вёрст десять или двенадцать, есть деревнюшка, а когда-то бывала она и большой деревней; да так, не повелось что-то. Тут в старину жил-был мужичок, по имени Маркел, а по отзыву Ворох; а у Маркела был сынок Герасим. В те поры здешний народ не знавал чужой стороны, оброчное и государево добывали около себя, то хлебушком, то холстами, то скотиной, и холостые парни все жили по домам, не как ныне, что все у чужих людей, в работе, в Москве, либо в самом Питере. Женить молодых понужденья у нас не было, а сходились женихи и невесты сами, по согласию.

Во лузях (в хороводе). Лубок издательства И. Д. Сытина, 1894.

Вот, батюшка ты мой, Ворох был мужик богатый, Гаранька парень важный, дородный, белый да румяный, и девушки от него не прочь, и отцы-матери не прочь; а в той же деревне, сударик ты мой, жила вдова Авдотья; старуха не старуха, а таки ещё в поре, а у неё, слышь, дочка Акулька – плёвая девчонка, поджаренькая, подслепенькая, так вот и вся-то с курицу, и прозвище дали ей «мокрая галка». Избёнка была у них плохая, жили богу ведомо как и чем, ну вот только-что не нищие, что по миру не ходили. Вот, отец ты мой, в ночи на летнего Ивана, что живёт в Петровке, Авдотья моя и пропала; как пропала паша Авдотья, так и нет её сутки, нет другие, нет и недели, и больше – а дочка не горюет ничего, ходит с парнями в кругах (хороводах) да распевает песенки. Спросят её: а где мать? – она молчит, либо не знаю, говорит; я-де за нею не хожу. Пропадала она таки долго, что люди не чаяли и видеть её, ан уж около нашего праздника, отколь ни взялась, опять тут стала. И никто не видал, когда и откуда она пришла: стало быть, ночью, либо не по земле шла. Станут люди спрашивать ее: Авдотья, где пропадала? – ничего не говорит, только тебе глазами поводит. Один спросит, другой спросит – молчит, ровно отнялся язык. Пришла осень – Авдотья поставила новую избу с косящатым окном, перевалила и двор, накрыла поветь, всё как быть надо у доброго хозяина, стала с людьми знаться и жить по-людски и хлеб-соль водить. Стали все дивиться, отколь Бог дал всё это Авдотье; бывало: наготы, босоты, изувешаны шесты – а теперя, и коты с оторочкой, и понева с прошвой, а на дочери – что праздник, то платок новый, – обнова за обновой. Стали приглядывать да прислушиваться – вот, сударь ты мой, как стали приглядывать да прислушиваться, то и видят, что у Авдотьи по ночам (вечером) огня в дому нет, а народу полна изба, и шум и гам. Что-де это такое? Никто не знает, а хорошего, надо быть, мало. Ну, пошли филипповки, пришёл мясоед, стали в народе налаживаться свадьбы: куда Авдотью не позовут, да где не почествуют, там и свадьбы нет; вот оно что. Либо невеста жениху, либо жених невесте, невесть с чего, зверем каким покажутся, либо и того хуже, скорбь да немочь нападёт, прикинется такое, чего прежде и не видывали. Дело худо; тут уж знать некуда концов девать, а выходит наружу, что Авдотья спозналась с нечистым. Прознали все люди про то, весь мир, а молвить боятся; всяк оберегает себя; вот и стали кучиться да кланяться Авдотье, кому в чем какая нужда, а денежки валят к ней валом. Глядят мужики – только плечами поведут, дивуются, а молчат: на дочке, на Окульке, шуба не шуба, шушун не шушун; и в золоте ходит и в соболях, во всём приходе нет и не было такой ни одной; женихи пороги обили, сваты да свахи дорожки проторили – а Авдотья ртачится ещё: не те, вишь, женихи!

Нечего делать, всё думается, это по грехам нашим; надо терпеть. Проходит год – Авдотья в церковь ни ногой; проходит другой – на духу не бывала, икон не подымывала. Стали люди говорить на весь мир, что с Авдотьей житья нет и никому не будет, что она, стало быть, совсем отшатнулась, отошла к нечистому; ну, говорить говорят и толкуют, да на том и порешат; а она своё.

Вот, батюшка ты мой, пришло время и Маркелу женить сына, и стал он засылать свах. Скажут свахе: ладно, покорно просим на смотренье; Маркел с сыном и поедет, а Авдотья выйдет на улицу, махнет руками на все четыре стороны, зальется хохотом да покатится – и пошла себе опять в избу; а там, как приедет Маркел с сыном, к невесте, то она тебе рёвом ревёт: нейду, говорит, за медведя – как я пойду за медведя!.. лучше, говорит, камень на шею мне, да в воду. А Авдотья, как прослышит об этом, говорит: «Ну, видно быть Маркелу сватом моим, а Гараньке зятем». Маркел, прослышав про это, говорит: «Пусть-де в глаза мне наплюют, коли станется это, не бывать этому вовек». Вот Авдотья пуще на стену лезет, озлобилась на всех, и проявилось много порченых и стали выкликать, что-де Авдотья колдунья и вся порча от неё, что портит она девок по ветру, из-за Маркелова сына, проча его за дочь свою, за Окульку.

Устрашились этого православные, стали просить стариков отвести Авдотью от нечистого. Вот и пошли, раз и другой и третий, стали приводить её к Богу – так куда, и навздым не даётся, хоть не говори! Пошли старосту просить, чтобы то есть унять Авдотью; староста был мужик простой, вот как-бы и я грешный, побранит её, побранит, да постращает – она и не глядит; учестит его винцом, да тем и оправится и опять за своё.

Дело худо; толковали, толковали миряне, что не берет-де её ничего, а ужь жить с нею, с Авдотьей, не приходится крещёному человеку и миру терпеть не в мочь. Вот и затеяли грех, задумали извести Авдотью. Человек десяток мужиков стакнулись и положили сделать дело. Ночь не за горами, прошла скоро, они подошли – всё темно в избе у Авдотьи, а ровно слышно там, что возятся. Ребята ввалились все