О поверьях, суевериях и предрассудках русского народа. С комментариями - Владимир Иванович Даль

в избу Маркела, ровно вот сама не своя; креста на себя не положила, народу ни хозяину с хозяйкой не поклонилась, села за стол молча, глаза перед себя потупила, ни на кого не глядит; а яства все стали, как были – нет то есть ни черепьев, ни уголья. Отошёл княжеский стол, а старик всё молчит и не поглядит на Авдотью, ровно не его дело, и повели молодых на подклеть; Авдотья-то бы и вон, да ноги не слушаются! Вот как увели молодых, старик и поднял брови, и глядит на Авдотью во все глаза, а она так и затряслась: «Стой, говорит, Авдотьюшка; полно кошке таскать из чашки, пора и честь знать. Ведь у меня меньшой сын был твоему дедушке ровесник, так тебе со мной совладать будет тяжело; чтоб на нас с тобой добрые люди не плакались, так поди-ка ты сюда!» Она белей белья стала, вся дрожит, а подошла; старик развернулся, да как ляпнет её левшой наотмашь – Авдотья с ног долой, закричала разными голосами; уж ломало её тут, ломало – встала вдруг опять, отряхнулась, зашаталась, да как кинется в двери, да бежать; старик смеётся, а народ за нею, а она во все лопатки, да опростоволосилась и платок с головы потеряла – всё бежит; не успела добежать домой, как подымется вихорь престрашный, да как налетит на Авдотью вороньё, откуда берутся – вот туча тучей. Ну, она всё бежит, а вороньё, видимо-невидимо, все за ней, облепили кругом, что её и следочку не видать стало. Народ испугался и воротился, перекрестившись; никто в ночь не поспел и подойти к избе авдотьиной и не ведали, что там деется, что творится.

Вот на утро и пошла молва, что Авдотья-де побывшилась (скончалась). Все обрадовались, бегут к ней в избу, глядят – Окулька заперта в светёлке, а Авдотьи нет; в избе на полу лежит плат её, кичка, сарафан, рубаха, обутка – всё в чем вечор была Авдотья, а её нет. Вот, батюшка, нет её да нет, да так и не стало; и куда делась она, никто не знает, так и пропала. Вот и стали опосле догадываться, что расклевали Авдотью вороньё, а вороньё-то не простое, как и сама она не спроста шаливала, а то-де нечистая сила, которую старик напустил.

– Вот тебе, батюшка ты мой, и бывальщина; люба ли вашей милости? – спросил хозяин.

– Живёт, – сказал я, – ничего; тебя слушать можно; да только хотелось бы мне знать, давно ль всё это было?

– Да уж ражее место тому времени, – отвечал он, тряхнув седой головой. – Мне, пожалуй, что и не смекнуть. Гаранько-то, вишь, женился на родной тетке моего дедушки Карпа, а он жил на свете побольше ста годов; отец мой жил десятков восемь с прибавкой, в пугачёвщину был уж женат, а побывшился – есть тому годов с полчетверти десятка, коли не побольше – да вот и мне уж на седьмой десяток, быть шестой, аль седьмой год – а я из братеньников меньшак. Так вот и смекайте сами.

Григорий Квитка-Основьяненко

Ведьма[47]

(украинская сказка)

Жил-был где-то на Украине, в тихом долочку, в своём домочку, в селе большом и богатом, не хуже самой Решетиловки, парень-друзяка, казак проворный, моторный, жартовливый и работящий; все девчата, бывало, из-под локтя, мимоходом смеючись, на него залицаются; нет без него вечерницы, нет радости на улице, нет и веселья, гульбы на свадьбах; но и работа мало у кого спорилась супротив нашего казака: бывало, что ни занесёт косу, то полкопны наворотит; а раз, помню, стал он москалей, русских, дразнить, как они молотят цепом справа налево, да ещё и через руку, пошалил, говорю, с полгодинки, да копну и вымолотил, шестьдесят снопов! да!

Вот и стали отцы да матери подсылать к нему людей, поговорить с ним: так куда! и слышать не хочет; а бывало, как станут ему говорить: «Слышно, казаче, что ты ручникы побрал», т. е. посватался и сговорился – так он в ответ, насунув шапку смушковую на левое ухо: «Брехаты не цепом махаты; брехнею свит пройдёшь, та назад, кажуть, не вернешься», или: «Брехалы твого батька сыны, то й ты з нымы». А как ему на это: «Да мы слышали, казаче, от людей», так он в ответ, махнув рукой: «Абы булы побрязкачи, будуть и послухачи. На здоровье!»

Однако же, долго ли, нет ли вередовал казак наш таким образом, нашёл и он свою зозуленьку, кукушечку: на вечерницах с нею, по улицам за нею; в коршуна ли, в горелки, в гуся – где она, там и он; с нею только и женихался и гадал и жартовал; а бывало, где поймает её, то уже так притовкмачит, что три дня синятины стоят.

«Ладно! – подумали люди, – придёт Аннино зачатие, 9 декабря, так увидим, что увидим. Господи благослови стару бабу на постолы, а молоду на кожанци!»

«Ладно! – ворчали девчата. – Он ещё оглянется да очнётся, коли с этою поведётся. Ангельский голосок, да чёртова думка!» – «Вродыла мама, що не прыйма и яма, – говорили другие девчата, – с этого веселья каково-то будет похмелье; а ей давно место там, где козам рога правят. Это штука!»

Между тем люди говорили, толковали, а казак себе на уме: «Светил бы мне ясный месяц, – думал он, – а звёздочки как себе хотят. На людей не угодишь».

Вот пришла и осень, пришли обе пятенки – 14 и 28 октября: пришло и пущенье, заговенье; идёт филипповка. Лишь только наступило Аннино зачатие, как начали старосты сновать по селу, а к ночи опять домой – кто с ручниками, высватав парню девку, гордо и медленно выступал посреди улицы; а кто с гарбузом, с отказом, крадучись под тыном. Девчата, собравшись в свой кружок, рассказывают, что Гапка, Стеха, Устя просватаны… А за кого? Одна – за Хому Кожуха, другая – за Козулю, третья – за Власа Непейпива… А тут, глядь, и казак наш побрал ручники, да только совсем не от той девки, с которою женихался, которую товкмачил, а от совсем другой, от бедной, убогой, только что личиком беленька, бровями чёрненька, а то хоть к старцам, к нищим идти, то в ту ж пору.

Я сказал уже, что дело было на Украине: пусть же не пеняют на меня, что сказка моя пестра украинскими речами.

Сказку эту прислал мне тоже казак: Грицько Основьяненко, коли знавали его. А что из песни, что из сказки слово не выкидывается, а выкинешь слово, не наверстаешь и тремя.

Это правда истинная,