Едукарь - Коллектив авторов

Мексика, что еще пока знаем о ней? Все те же широкополые знаковые сомбреро, банджо... Впрочем, это можно увидеть и в других странах Латинской Америки. А вот образ мачо — классического — мускулистого и смуглого брюнета с трехдневной щетиной — как будто тоже родился здесь...

Попутчик интересуется напрямую, только вот сейчас наконец, почему я, значит, лечу в Мексику один, а не с девушкой? Я спрашиваю, а почему вы, получается, тоже в одиночку? Ну, друг, ты же не еврей, так чего ж отвечаешь вопросом на вопрос? Я спросил первым! Ну хорошо, я сообщаю, что девушка отдыхает отдельно, согласно своим планам. А-а, ну, я все понял, деловито и дружелюбно кивает попутчик — то есть ты решил от нее уже сбежать. Восприняв мое молчание в ответ знаком согласия, он доверительно признается, что, понимаешь, наступил момент, когда летать вместе со своими надоело. Да, ну что поделаешь, надоели мне мои, хочу побыть один! Сечешь фишку? Конечно, конечно.

Мы говорим о Мексике. А именно — что за вещами там надо следить, а что касается больших городов — не гуляют в них по паркам люди ночью никогда. И мы не станем, правда? Днем — пожалуйста... Беседа принимает ненавязчивый оборот. Мой попутчик доверительно и понимающе просит меня не ходить к путанам, когда они там нам попадутся и будут зазывать. Он точно так же обещает мне не делать подобного и рассказывает со вздохом случай, когда два его знакомых вот так возвращались из Мексики уже санитарным самолетом. Да. Обоюдное обещание скрепляем рукопожатием. Будь мужиком! — резюмирует мой попутчик. — Везде, и за границей тоже.

Мы еще принимаем на душу текилы, попутчик объявляет, что ему уже хватит, а сверток с остатками напитка отдает мне. После чего снова откидывается в кресле.

Последние часы пути. Далеко внизу — океан. Я приникаю к иллюминатору.

Зеленая толща, и с высоты видны тянущиеся корявые бусы коралловых атоллов. Там, и вон там. В прозрачной пучине словно тоже различимы кораллы, рифы, медленно поднимающиеся пузырьки. Кораблики! Корабли. Игрушечные их силуэты покачиваются на далекой густой тархунной воде. Вон на якоре стоит какой-то неваляшка, видать, научное судно. А вон тот, сероватая баночка-жестяночка, — очевидно, какой-нибудь крейсер на рейде...

Ночь окончательно позади.

Впереди нас дремлют, яко болотная трава, парень и девушка. Девица уронила свою книжку. Я нахожу ее у себя под ногами и протягиваю ей. Парень с девушкой благодарят меня и застывают в объятиях друг друга.

Самолет теплый и потный, весь уже обложенный одеялами. По углам его там и сям образовались лежбища из курток, свитеров — нагретые и утрамбованные. Пустые баклажки от фанты; за рядами кресел разбросаны накопившиеся за половину суток пластиковые стаканчики, тарелки, комки бумажек, салфетки. Когда приземлимся, работникам аэропорта все это придется выносить корзинами.

Люди сидят, лежат и полулежат, бродят, ворошат лежбища. И постепенно становится теплее и светлее, и снятые пиджаки летят прочь. Пассажирки возвращаются из туалета уже иными — с ног исчезли чулки и колготки, руки свисают из маек и топиков, и шейки оголились, потому что уже нету на них кофт и шарфов, а на ногах — кожаные шлепанцы или сандалики заместо сапожек. Постепенно и ненавязчиво все изменилось, и вокруг — шорты, сарафаны, безрукавки... Да я и сам уже давно снял последнюю верхнюю рубашку, и мой костюм уже состоит из джинсов да футболки.

Нас обносят бланками-анкетами туристов для въезда в страну.

Я достаю ручку, а сосед доверительно, приложа руку к груди, просит заполнить форму за него — он что-то не в том состоянии... Заполняю свою, потом его. В своей графе «сфера Вашей работы» помечаю коротко — «science». А что начертать в его графе? А-а, «бизнес» пиши, «бизнес»!.. И снова засыпает. А я пишу, отчего ж не написать.

Бах! Усталая дамочка слева, кажется, та самая, что умудрилась курить, уронила свой ноутбук. Вот так и бери их в дорогу... Охая, поднимает, но что-то в нем уже не так... Озирается и просит меня посмотреть ноут. Вы, говорит она, сразу видно, что-нибудь в этом точно понимаете. Да-да, уверяет она, на меня достаточно посмотреть, чтобы сразу определить — технарь.

Это не совсем так, однако не разочаровываю ее, а смотрю ее аппарат, как умею. К сожалению, и мои попытки его починить не увенчиваются успехом. Там полетела программа, а я не программист. Возвращаю ноут хозяйке, и та все равно от души благодарит хотя бы за попытку помочь.

Проснувшийся сосед смотрит и спрашивает, что происходит. Я объясняю. Он вроде бы понял. Скоро садимся, — озирается он.

Я делаю еще глоток текилы, но понимаю, что и мне уж точно хватит. Я тоже дремлю. И мне снится Мексика. Может, это тривиально, только мне в самом деле снится она. Какая она во сне? Трудно сказать. Сон неясный и неопределенный. Но только звезды высоко стоят в нем недвижно над национальными парками и отрогами, на которых — корявые темные кусты с синевато-белыми цветками на ветках.

Открываю глаза и вижу нас над океаном. Будто высота даже больше, чем расстояние внизу до океанского горизонта. И внизу катит забавная волна на все таких же прозрачно-зеленых водах, бесшумно поднимает очередной одинокий катерок... А там, вдали — что это?! Присматриваюсь и теперь вижу: там тоже летит самолет! По другому воздушному трафику, но почти параллельно, ниже нас на два-три километра, и по горизонтали от него до нас тоже, очевидно, километров несколько. Однако в лучах вставшего над океаном ослепительного светила он виден в иллюминатор весь: маленький, но четкий — от кончика хвоста до кончика носа. Помигивает искра мигалки, крылья покрашены зеленой краской, вот на крылышке плавно приподнялся элерончик. А позади — стелется бесконечная полоса оставляемых выхлопных паров, бесшумная и тянущаяся. И там, внутри, наверное, столько же живых людей, сколько у нас, далеко, и он так же деловито летит, и мы, наверное, сейчас его «сделаем»... Нас разделяют какие-то несколько миль туда и сюда. Но несколько минут мы отчетливо летели словно вместе, в параллель друг другу...

Мы начинаем посадку.

И я думаю вдруг о том, что наше смутное, складывающееся из каких-то разных, вероятно, зачастую пустяковых и, как говорится, «попсовых» моментов представление о большой теплой стране за океаном, со своей сложной историей в двадцатом веке, может, еще сложнее, чем наша, — это нечто, наверное, сродни тому, как иной европеец, приезжая в Россию, совершенно искренне знает только почему-то о мавзолее Ленина да о том, что «много-много снега и... тайга».