Едукарь - Коллектив авторов

И все. И что интересно — так было почти во все времена. И даже «веселее» — когда взрослые люди представляли казаков в виде циклопов в медвежьих шкурах... И как сегодня искренне потом дивится иноземец, увидев воочию современную Москву и Питер, увидев Кремль и ЦУМ, и Девичье поле, и убедившись, что ведь нет, тайга да торосы действительно не здесь, а где-то в другом месте! Так же и я, с загадкою в душе, лечу в Мексику, наивно представляя пока лишь заросли кактусов... Ну, и еще зиккураты... Что поделаешь — я, русский, теперь сам такой же приезжий в «заморскую страну» не с тайгой, но с пустынею и Кордильерами, и мне, видно, придется на что-то дивиться и ошеломляться... Однако я этого и хотел.

Только кто бы объяснил причину того, что целые миры на Земле, такие как наша-то Россия и — целая Мексика, оказываются для множества людей, как ни удивительно, сейчас, в наше время, чем-то почти бесконечно, метафизически далеким и неизвестным?.. Впрочем, может, в этом есть особый смысл? Как вообще в том, что мир наш, наверное, так никогда и не станет понятным до конца — но оттого и останется интересным всегда, пока существует...

Мы снижаемся. Попутчик крестится и в одиннадцатый раз сообщает мне, что боится взлета и посадки, реально боится... Такой большой человек, но и ему не чуждо ничто человеческое.

Когда шасси касаются земли, мы всем салоном, как положено, задаем бурные и продолжительные аплодисменты. Микрофон поздравляет нас с прибытием. Толчея, а в моей сумке валяется опустевшая, в начале полета некогда непочатая бутылка текилы, которой нам на двоих мало не было.

Подходя к спущенному трапу, кланяюсь двум стерегущим его синим шапочкам и сообщаю, что они очень красивые. Все-все. Да, вот вся женская половина экипажа! Они в ответ искренне меня благодарят. И в самом деле, они какие-то особенно яркие — русские стюардессы в сиянии мексиканского дня.

А внутри ведь она — «соленая, словно кровь...».

В очереди на таможню перед нами — все та же пара, летевшая в креслах впереди, по-прежнему — в крайне немногословных объятиях. Он в шортах, а у нее отвисают к прохладному полу длинные, еще бледные ноги в пристегнутых к ним сандаликах, и ярко напедикюренные пальчики одной ожидательно зацепили ступню другой. А ее мужчина по-хозяйски, одновременно крепко и нежно, немного мнет рукой ее ягодицу через тонкую короткую юбочку.

Вокруг — соломенные шляпы да бейсболки. Я поворачиваю козырек своей бейсболки направо, и из другой очереди мне подмигивает все тот же мой попутчик. Скоро мы попрощаемся — он будет жить совсем в другом отеле. Мы приближаемся к зоне таможенного контроля, и я вижу первых туземцев.

Две мексиканочки сидят друг напротив друга, деловито что-то проверяют у кого-то возле конвейера с багажом. Они в крутящихся креслах, жесткие, как проволока, лоснящиеся волосы упруго убраны под черные пилотки. На креслах лежат их пухлые ляжки; у одной они смуглые, а у другой — в чулках телесного цвета. И ступня поставлена на небольшой каблук, приподнят носочек, каблучок отталкивается от пола, и кресло деловито поворачивается в другую сторону, к другим пассажирам. Блузки — цвета сливочного мороженого, с большими красивыми карманами и короткими рукавами.

Мы шагаем к поджидающим нас автобусам. Они стоят на фоне ярко-красной бензоколонки, где суетятся люди в голубых комбинезонах и кремовых головных уборах с не очень большими полями. Прямо над бензоколонкой висит полуденное жаркое солнце. А за ней — зеленые-зеленые, немного бесформенные заросли.

Я иду по мексиканской земле, делаю по ней первые наивные шаги. Сажусь в автобус. Путешествие по Мексике начато. Теперь я увижу ее — реальную; не сериальную.

МЕМУАРЫ

Когда мне было лет пять или даже шесть, я, вернувшись из детского сада, внушительно объявил моим домашним, что отныне буду писать. Писать мемуары.

Мои домашние почти не пошатнулись, внушительно переглянулись, углом рта незаметно усмехнулись и осторожно спросили, точно ли я знаю, что такое «мемуары».

— Да! — твердо, как настоящий мужчина, ответил я. — Это — воспоминания!

Так я выразил суть в двух словах. Без всяких фигуральностей — в двух. С прямотой, как говорится, штыка, четко и лаконично, со здоровым пафосом.

Мои родители вполне серьезно поинтересовались, точно ли я решил, что мне, значит, уже пора писать эти самые мемуары.

Я ответил более развернуто, что да: ведь у меня уже есть прожитые года и накопленные за них несомненные впечатления!

Мои предки понимающе покивали, ибо возразить на правду было нечем — уже целых года три я, как-никак, выбирался в свет и на лоно природы, ходил в детский сад и все такое...

И так я стал писать мемуары. Для того, чтобы другие, родители или уж кто, когда-нибудь потом их прочли с пользой и интересом. Да.

Ныне лет мне немного больше, чем было тогда, когда зародилась идея с мемуарами. Мне тридцать с небольшим «хвостом».

Написал ли я мемуары? Нет. Пока еще нет. Хотя в подробностях, как видите, помню тот день, когда ко мне пришла идея ими заняться и я предупредил о ней ближних.

Но жизнь продолжается, и я не считаю нужным пороть горячку. Вполне возможно, когда-нибудь я напишу то, что задумал четверть века назад. Лишний раз доказав, что в мире идей, как и в мире материи, ничего не исчезает совершенно бесследно.

ИСТОРИЯ ДВУХ АНАЛИЗОВ

Однажды я пришел в поликлинику с утра пораньше, чтобы сдать анализ. Причем не крови. Зайдя куда следует, я тотчас выскочил из сего места, как из проруби. Потому что там внутри оказалась... особа прекрасного пола.

Я погрешил на близорукие глаза, хотя мне вообще-то очень отчетливо казалось, что на двери помещения висела пиктограмма «мальчик», а не «девочка». Но, однако, я честно направился в другое крыло, к другой такой же двери.

На эту дверь ваш покорный слуга посмотрел уже очень внимательно. Нет, я мог поклясться хотите на Библии, а хотите на Конституции РФ, что тут была нарисована женская фигура, а там, откуда я бежал, — мужская.

И я вынужден был пойти обратно. На этот раз я робко и осторожно попытался заглянуть внутрь. Дама не ушла. Кудрявая, весьма элегантная леди примерно моего возраста в брючках и жакетике преспокойненько мыла руки.

Почувствовав спиной ледяной мой взгляд, она обернулась. И... не менее непринужденно, очень-очень деловито и приветливо сказала мне, видя,