Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения - Сергей Яковлевич Карп

Перенесение праха Вольтера в Пантеон. Художник П. А. де Маши. 1791 г.

Более того, именно она не допустила, чтобы подобная судьба постигла Дидро — материалиста и еще большего безбожника, чем Вольтер. В 1784 г., незадолго до кончины философа, она при посредничестве Гримма оплатила его переезд из дома на улице Таранн, относившегося к приходу Сен-Сюльпис, в особняк Безонс в приходе Сен-Рок (на доме № 39 по улице Ришелье, где умер Дидро, ныне установлена мемориальная доска). Плата за жилье (2400 ливров) была внесена Гриммом 15 июля за год вперед. Дидро умер 31 июля 1784 г., и его похороны, щедро оплаченные, прошли без малейших проблем. Чуть позже Гримм написал императрице, что, если бы Дидро скончался в приходе Сен-Сюльпис, местный кюре несомненно пожелал бы разыграть «второй акт драмы похорон Вольтера». Через тринадцать лет после своей смерти Вольтер вновь триумфально вернулся в Париж: его прах был торжественно перенесен в церковь Св. Женевьевы, ставшую Пантеоном — усыпальницей великих людей Франции.

Философы и Бастилия

Когда 10–11 июля 1791 г. останки Вольтера торжественно переносились в Пантеон, Бастилия была уже снесена, однако организаторы церемонии решили напомнить парижанам о долгих месяцах, проведенных там их героем. Вот как вспоминал об этом спустя несколько лет первый биограф Вольтера Теофиль Дюверне:

На месте Бастилии громоздилась бесформенная груда камней. Из них соорудили подобие алтаря, усыпав его цветами и украсив тополиными, лавровыми и кипарисовыми ветвями. Именно на этот алтарь и были возложены останки великого человека, которые покоились там всю ночь и самим своим присутствием, смею сказать, очистили землю, которую деспотизм столь часто осквернял своим произволом. И именно сюда в течение ночи стекались со всех концов толпы людей, отчасти влекомых тем духом беспокойства и любопытства, который всегда движет народом, отчасти — тем чувством признательности и глубокого уважения, которое, похоже, внушали громкая слава философа и то благо, которое он принес человечеству.

Действительно, хотя в XVIII в. времена «железной маски» давно миновали, Бастилия оставалась мрачным символом деспотизма: чтобы отправить туда вольнодумца, не требовалось судебных решений — достаточно было «письма с королевской печатью». Подобные меры не щадили тех, кто своим пером посягал на религию и церковь, на тех, кто воплощал власть, на политические и моральные основы Старого порядка.

В то же время некоторые свидетельства людей, испытавших на себе тяжесть властного произвола, рисуют «ужасы» заточения в старой крепости с несколько неожиданной точки зрения. Такие свидетельства нам оставили, в частности, Морелле и Мармонтель. Аббата Андре Морелле в Бастилию привела литературная дуэль с противником энциклопедистов драматургом Шарлем Палиссо. В мае 1760 г. Палиссо представил в «Комеди Франсез» пьесу «Философы» — злую сатиру на «Энциклопедию». Палиссо с почтением относился к Вольтеру, но в авторах, сплотившихся вокруг Дидро, видел своих идейных врагов. За персонажами комедии легко угадывались сам главный редактор «Энциклопедии», а также Гельвеций, Гримм и Руссо. Один из героев пьесы ходил по сцене на четвереньках — так Палиссо высмеивал руссоистскую апологию первобытного состояния.

В ответ Морелле сочинил «Предисловие к комедии о философах, или Видение Шарля Палиссо». В ней он выставил на посмешище не столько самого Палиссо, сколько его покровительницу — принцессу де Робек, пользовавшуюся влиянием при дворе. «Видение» было воспринято как диффамация, что спровоцировало арест: в июне 1760 г. Морелле был заключен в Бастилию. Поначалу ему объявили о шести месяцах заключения, но он вышел на свободу уже через два месяца. Условия, по его признанию, были вполне сносными: он хорошо питался, пользовался имевшейся в крепости библиотекой и много работал. Более того, он воспринял арест как средство утверждения собственного имени в литературном сообществе:

За исключением времени, необходимого для еды, я постоянно читал или писал, хотя у меня не было никаких удовольствий, кроме, разве что, возможности спеть или станцевать в одиночестве — такое желание охватывало меня по нескольку раз на дню. <…> Но чтобы мнение обо мне и моем мужестве не было преувеличенным, я должен сказать, что меня очень поддерживала одна мысль <…>. Я видел, как стены моей тюрьмы уже освещает литературная слава: преследуемый, я мог рассчитывать на более широкую известность. Литераторы, за которых я отомстил, и философия, жертвой которой я сделался, обеспечат мне репутацию. Светские люди — поклонники сатиры — отныне станут принимать меня лучше <…>. Полгода Бастилии — прекрасная рекомендация, и она непременно сослужит мне добрую службу.

Жан Франсуа Мармонтель — поэт, переводчик, грамматик и философ, посетитель салонов мадам де Тансен, мадам Жоффрен, мадемуазель де Леспинас и мадам Неккер — написал для «Энциклопедии» множество статей по вопросам литературы. Это не повредило его карьере: при покровительстве мадам де Помпадур, фаворитки короля, он добился в 1758 г. назначения на пост директора «Меркюр де Франс», одного из старейших французских периодических изданий, а в 1763 г. — избрания во Французскую академию. Между тем ему также довелось побывать в Бастилии. Причиной послужило не сотрудничество в «Энциклопедии», а оскорбление одного из приближенных короля. Мармонтель неоднократно читал в кругу друзей сатирическую пародию на герцога д’Омона, распорядителя «Меню-Плезир». Сатира принадлежала Луи де Кюри, одному из подчиненных герцога, но поскольку Мармонтель отказался называть подлинного автора, в оскорблении обвинили именно его. Он красочно описал свое заключение, продлившееся всего десять дней — с 28 декабря 1759 г. по 7 января 1760 г.:

Комендант, г-н Абади, <…> спросил, не желаю ли я оставить при себе слугу, при условии, что он будет жить со мной в одной камере и выйдет на свободу только вместе со мной. Этим слугой был Бюри. Я спросил его, что он думает по этому поводу, и он ответил, что не хочет со мной расставаться. Мои пожитки и книги были подвергнуты поверхностному досмотру; затем меня препроводили в просторную камеру, где из мебели обнаружились лишь две кровати, два стола, низкий шкафчик да три соломенных стула; было холодно, но тюремщик развел хороший огонь в очаге и принес много дров. Мне также дали перья, чернила и бумагу, обязав лишь отчитываться в том, как именно я буду тратить эту бумагу <…>. Пока я устраивался за столом с намерением начать работать, тюремщик вернулся и спросил, достаточно ли удобна моя кровать. Осмотрев ее, я ответил, что тюфяки плохие, а покрывала грязные. Их тут же поменяли. У меня также спросили, в котором часу я привык обедать. Я отвечал, что обедаю тогда же, когда и все. В Бастилии имелась библиотека; комендант прислал мне ее каталог, предоставив выбирать книги по моему