Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения - Сергей Яковлевич Карп

вкусу. Я вежливо отказался, зато мой слуга попросил для себя романы Прево, и ему их принесли. <…> Через два часа <…> вошли два смотрителя и принесли обед, который, как я подумал, предназначался для меня. Первый молча поставил перед очагом три небольших блюда, прикрытых простыми фаянсовыми тарелками; второй расстелил <…> грубоватую, но белую салфетку и разложил на ней довольно чистый прибор, оловянные ложку и вилку, свежий хлеб и бутылку вина <…>. Суп оказался постным и представлял собой пюре из белых бобов в свежайшем масле. <…> На второе была треска, которая показалась мне еще вкуснее. Малая толика чеснока придала ей изысканность и аромат, способный соблазнить самого большого гурмана-гасконца. Вино было не отличным, но сносным, однако десерт отсутствовал: надо же было испытывать хоть какие-то лишения! Я решил, что в тюрьме кормят очень неплохо.

Только я поднялся из-за стола, а Бюри собрался усесться на мое место (ибо на его долю еда еще оставалась), как вновь появились двое моих тюремщиков и принесли целые пирамиды новых блюд. По прекрасному столовому белью, дорогому фаянсу, серебряным ложке и вилке мы догадались о своей ошибке, но не подали виду. Когда смотрители <…> удалились, Бюри сказал мне: «Сударь, вы только что съели мой обед; надеюсь, вы согласитесь, чтобы я теперь отведал вашего». «Это будет справедливо», — ответствовал я. Наверное, стены моей камеры очень удивились раскатам нашего смеха. Обед этот не был постным <…>: великолепный суп, ломоть сочной говядины, нежная, истекающая жиром отварная ножка каплуна, закуска из артишоков, поджаренных в маринаде, блюдо шпината, большая груша, свежий виноград, бутылка старого бургундского и замечательный кофе мокко. Все это съел Бюри, оставив мне лишь кофе и фрукты.

После обеда зашел комендант и поинтересовался, хорошо ли я поел <…>. Он предложил подать на ужин курицу, но я поблагодарил его и сказал, что мне хватит фруктов. Таково было обращение со мной в Бастилии, и из него можно заключить, как неохотно или, скорее, с каким отвращением люди соглашались служить орудиями гнева герцога д’Омона <…>.

То, как со мной обращались в Бастилии, побуждало меня надеяться, что я не задержусь там надолго. Моя работа, чередовавшаяся с чтением интересных книг (ибо я прихватил с собой Монтеня, Горация и Лабрюйера) оставляла мало времени для уныния. <…> Наконец, на одиннадцатый день моего заточения, поздним вечером комендант пришел объявить, что мне возвращена свобода, и тот же офицер, который доставил меня сюда, отвез меня к г-ну де Сартину.

Конечно, не со всеми в Бастилии обращались так любезно. Симон Никола Анри Ленге, просидевший в крепости почти два года, описывал условия своего заточения куда более мрачными красками. Он вступил на литературное поприще с переводами Кальдерона и Лопе де Веги, и поначалу «литературная республика» приняла его с распростертыми объятиями. Но в начале 1760-х годов на почве идейных разногласий он порвал практически со всеми, кроме Вольтера, да еще поссорился с Д’Аламбером, не пожелавшим поддержать его претензии на академическое кресло. Он успешно занялся адвокатской практикой (хотя в 1766 г. его попытка добиться оправдания несчастного шевалье Ла Барра закончилась поражением), но неуживчивый характер опять его подвел: в 1775 г. за нападки на коллег-адвокатов он был отлучен от их цеха. Ленге стал журналистом, однако дерзкая статья против Французской академии вынудила его покинуть Францию. В Лондоне он основал периодическое издание под названием «Политические, гражданские и литературные анналы», которое пользовалось огромной популярностью и в парижских кафе, и в кругах духовенства, и при дворе. Когда члены Академии, оскорбленные непрекращающимися нападками Ленге, обратились к властям с требованием запретить «Анналы», один из министров ответил: «Сожалею, господа, я не могу выполнить вашей просьбы. Король, королева и все королевское семейство читают одну лишь газету Ленге, и читают ее с несказанным удовольствием».

В августе 1765 г. жители городка Абвиль в Пикардии обнаружили, что деревянное распятие на мосту через Сомму осквернено — поцарапано ножом. Было возбуждено дело о святотатстве, началось следствие, в результате которого по ложному доносу был арестован девятнадцатилетний дворянин Жан Франсуа Лефевр де Ла Барр. При обыске у него обнаружили запрещенные сочинения Вольтера и других просветителей. Этого оказалось достаточно, чтобы приговорить Ла Барра к пожизненной каторге. Попытка Ленге смягчить вердикт завершилась катастрофой: Парижский парламент вынес смертный приговор — сожжение живым после предварительного отрезания языка и руки. Казнь состоялась в Абвиле 1 июля 1766 г. Единственное «смягчение», которое было даровано «преступнику» — тело юноши бросили в огонь уже после того, как оно было обезглавлено. Просвещенная Европа содрогнулась от ужаса. Вместе с телом Ла Барра в костер швырнули и «Философский словарь» Вольтера.

Наряду с Академией постоянным объектом критики «Анналов» были философы. Полагая, что распространившийся во Франции «философский дух» оказывает разрушительное влияние на умы, Ленге нападал на Монтескье и Дидро, Кондильяка и Кондорсе, Фонтенеля и Морелле… В сущности, он щадил только Вольтера, с которым считал возможным говорить на равных, и Руссо, такого же гонимого мыслителя, каким он считал себя.

Когда в 1780 г. Ленге вернулся в Париж, оказалось, что немало людей желают его проучить. Повод вскоре нашелся: Ленге оскорбил герцога Дюраса — маршала Франции, члена Академии, друга мадемуазель де Леспинас и энциклопедистов. 27 сентября 1780 г. он был препровожден в крепость, где провел двадцать месяцев. Выйдя оттуда, он издал в 1783 г. «Мемуары о Бастилии», прославившие его имя и способствовавшие закреплению мрачной репутации королевской тюрьмы. Ленге утверждал, что ему пришлось несладко. Он отказывался от пищи, потому что боялся, что его хотят отравить. Он страдал от изоляции, жаловался на то, что его письма вскрывались, что дрова для его очага были плохо распилены, что постельное белье меняли только за его счет, что ему запретили завесить ковром облупившиеся стены камеры… «Мемуары» Ленге произвели сильное впечатление на общественное мнение и отчасти подготовили взятие Бастилии в 1789 году, но они не спасли их автора от гильотины в 1794-м.

Чудеса деизма

Подлинной религией многих философов Просвещения и их последователей был деизм во всем многообразии его оттенков. Бог христианской доктрины, Бог-спаситель уступил свое место Верховному Существу — «Богу всех планет и всех существ», «Вечному Геометру», «Великому Архитектору вселенной», «Часовщику», как называл его Вольтер. Поклонение ему не обременяло человека ни ощущением вины за первородный грех, ни трепетом перед Страшным судом, ни необходимостью верить в библейские легенды. Рационалисты XVIII столетия смотрели на веру со скепсисом, однако без равнодушия. Эта секуляризованная религия разделялась многими людьми того времени, примиряя их разум