Фаэрн. Ломаная спираль - Владимир Воробьев

и ответвлений. Циклопическая пещера, тянущаяся откуда-то с востока на северо-запад, заужалась и разбивалась на ярусы, опускаясь на глубину почти вертикальным провалом. Вездесущие сталактиты и сталагмиты были сплошь усеяны светящимися лишайниками, мхами и порослью грибов. Температура росла с каждым ярусом — камень был тёплым, местами горячим, и от стен шло ощутимое свечение, видимое только в магическом зрении.

Не всё здесь дерро успели обжить, ограничившись в основном заставами на собственных путях, но их планы явно выходили далеко за пределы тренировочного лагеря в отдалённом анклаве. Эльф летел стремительно, отмечая всё вокруг: экипировку мутантов, их сноровку, слаженность, лица и манеру держаться у командиров. Такие сведения порой стоили больше золота и магических драгоценностей. Дерро действительно сумели втайне загнать сюда целую армию — или, по крайней мере, сделали это так, что Кельрак остался не в курсе. А вот Совет, выбравший именно такой Саргх, мог знать куда больше, чем посчитал нужным сказать. Он отмечал детали: кузни на третьем ярусе, где ковали оружие из какого-то тёмного металла, казармы на пятом, забитые до отказа спящими телами, и алтарь на восьмом, обмазанный засохшей кровью, вокруг которого шаманы призывали духов земли. На одиннадцатом стояли големы — каменные, грубые, но массивные — и Кельрак задержался лишь на мгновение, оценивая их конструкцию. Примитивная работа, но в количестве опасная. Десятка два. Каждый — в два роста дерро.

На самом дне пещера расширялась, превращаясь в многокилометровое, очень глубокое озеро без берегов. То, что здесь по старой привычке называли водой, светилось неприятным светом: у обычных смертных от него быстро выгорали глаза, выпадали волосы, а вскоре приходила и смерть. Магическое излучение не щадило живое и искажало мёртвое, и относительно спокойно это реликтовое свечение переносили лишь бессмертные сущности из иных планов. И чародеи вроде полукровки.

Кельрак опустился прямо на неподвижную гладь, легко, одной лишь волей создавая достаточное поверхностное натяжение. Где-то десятком метров выше кипела жизнь: суетились солдаты и обслуга, с грохотом падали на помосты огромные бочки, черпавшие отравленную не-воду. Лестницы и пандусы вели к тёмной поверхности, и дерро сновали по ним туда и обратно, таская светящуюся смерть для неведомых целей, словно риввил на пожаре. Дубль встал рядом — бледный, почти прозрачный на фоне сияющей глади. Осколок Кельрака, как догорающая свеча, готовая потухнуть.

Серокожий запрокинул голову и запел — если это вообще можно было назвать песней. Звук шёл не только из горла: из груди, из костей, из самой грубой магии, распахнутой навстречу озеру. Гортанный рёв тянулся и тянулся, будто лёгкие стали бездонными, как кузнечные меха харглюк, и вскоре перекрыл все прочие звуки. Дерро падали, зажимали окровавленные уши, спотыкались на помостах и лестницах. Кельрак, не прерывая жуткого напева, хватал их разумом и выжимал — переламывая плоть, кости, сосуды, выдавливая кровь и желчь из искорёженных тел. Грубая магия и фаэрзресс сплелись, резонируя и усиливая друг друга, и в этом сплетении он ощутил то, о чём предупреждала Синаэ: течение. Озеро двигалось не физически, а где-то глубже, под самой сутью мира. И теперь оно откликнулось, двигалось вместе с ним, подчиняясь так легко, словно всегда ждало руки, способной задать направление течения. Озеро начало подниматься.

Глава 16

Глава 16. Не-вода

Хронология: тот же период. Рабские ярусы и озеро фаэрзресс.

Рабство стирает память не по дням, а слоями. Сначала уходят лица, затем даты, потом мелкие, почти постыдные привычки, после — слова, которыми когда-то называлась собственная жизнь, а в конце остаётся только то, что вспоминать больно настолько, что не даёт себя забыть вовсе. Аманса — так её звали когда-то, хотя само имя давно стало для неё чужим звуком — уже не помнила, когда впервые услышала песнь. Не помнила и того, сколько лет провела у нижнего подъёмника, считая — не из надежды что-либо изменить, а потому лишь, что в таких местах считают всё: порции каши, шаги надзирателей, удары хлыста, дни от болезни до смерти соседа и редкие часы, когда тебя не дергают за цепь. Собственные мысли были последним глотком свободы, где у разумного отнимали всё остальное.

Хозяева звали её зулкир — не именем, а кличков, как зовут скотину или редкую, но не особенно ценную зверюшку. Аманса была светлой эльфийкой: невысокой, костлявой, с волосами цвета прелой соломы, какими их сделала здешняя вода и пыль. И недавно ее перевели из шахт на озеро.

Озеро, возле которого работали рабы, убивало медленно и без всякой избирательности: фаэрзресс, разлитый в нём, травил всех, но рабы, как это водится, всегда стояли к яду ближе остальных. Они таскали бочки, скользили на мокром камне, теряли зубы, кашляли кровью, сходили с ума, и всё это считалось обычным ходом вещей, почти хозяйственным износом. Так, пожалуй, и бывает в местах, где чужая жизнь давно переведена в категорию расходных материалов.

Наверху уже шёл бой. Стены дрожали, с потолка сыпалась порода, по переходам тянулся рёв боевых рогов дерро, созывавших подкрепления, и это единственное обстоятельство делало день хоть сколько-нибудь отличным от прочих. Илитиири пришли, шептались в бараках, как шепчут имя бедствия: не зная, бежать или прятаться. Тёмные эльфы не освобождали рабов, они просто убивали прежних хозяев и становились новыми. Но даже такая перемена иногда выглядит новой надеждой, если прежняя жизнь и без того кажется хуже смерти.

Потом звук изменился. Аманса не сразу поняла, что слышит не бой. Это было… что-то очень низкое. Глубокое. Вибрация, идущая не от стен, а от самой воды. Озеро, которое было наполнено не совсем обычной водой, или вовсе не водой, загудело — басовитым, утробным, протяжным звуком, от которого заныли зубы и задрожал воздух. А потом пришла песнь. Не слова, а вибрация. Волна звука, ударившая не по ушам, а в затылок, в основание черепа, в ту часть мозга, которая отвечает за инстинкты. Бежать. Замереть. Бежать. Замереть. Двести рабов, стоявших в очереди, дёрнулись одновременно — как одно существо, как тело, пронзённое судорогой. Кто-то упал. Кто-то закричал. Бочки, черпавшие светящуюся не-воду, качнулись и обрушились, заливая помосты светящейся жидкостью. А затем Аманса увидела его.

Фигура стояла на поверхности озера — на воде, которая не была водой, на сияющей маслянистой глади, как стоят на льду, только лёд обычно не светится и не пульсирует. Темный эльф. Серокожий, высокий, без мантии — в лёгкой кольчуге, с чёрными волосами, которые шевелились сами, словно их трепал ветер, хотя ветра тут точно не было. Он стоял с запрокинутой головой, и песнь шла