Пушкин – имя ратное. Потомки поэта во Второй мировой - Лариса Андреевна Черкашина

воронки от взрывов мин и снарядов. Неразорвавшийся снаряд был изъят из основания ствола. От нижней кромки дерева до вершины его были набиты рейки, служившие для фашистских снайперов лестницей. Стояло дерево как живой свидетель минувших боёв. Разве можно было остаться равнодушным к этому бедному дереву – дереву-герою?! И лесники – ныне здравствующий Николай Дмитриевич Шендель и уже покойные Василий Кондратьев, Иван Васильев, Иван Петров – сделали всё, чтобы вылечить и продлить жизнь дерева. Они очистили искалеченные корни, подлечили изуродованный ствол, запломбировали щели, подкормили наголодавшееся дерево специальными удобрениями, обнесли его мемориальное место ограждением. И старый герой ожил. Теперь у его основания стоит щит с надписью. Теперь в его кроне весною слышится птичий гомон и щебет.

Когда и вы идёте этой дорогой к Пушкину, остановитесь у славного дерева и поклонитесь ему. Это герой нашего времени. Старая-престарая михайловская сосна – живой современник и друг великого поэта.

* * *

– Скажите, могу я видеть директора Пушкинского заповедника? – спросил пожилой человек, входя в мою квартиру. Неизвестный назвался Суреном Тиграновичем Захарьяном, – Бывший военный врач и ныне пенсионер, – отрекомендовался он.

Я спросил, чем могу служить.

– Вот какое дело, – сказал он, осторожно разворачивая свёрток и бережно вынимая из него какую-то книгу в изрядно потёртом переплете, – эта книга из библиотеки вашего заповедника. Приобрел я её случайно, в 1944 году, при довольно интересных обстоятельствах. В то время я служил в армии полковым врачом. Осенью 1944 года наша часть остановилась как-то на отдых, теперь уже я даже и не помню точно где. В каком-то небольшом местечке Западной Польши. Воспользовавшись относительным затишьем, я захотел что-нибудь почитать. Книг в госпитале было мало, а те, что имелись, были зачитаны до дыр. Мой связной, узнав, что я ищу, сказал, что недавно на дороге, по которой удирали гитлеровцы, он подобрал одну очень интересную книжку: “Ежели желаете, могу дать…”

Скоро я держал в своих руках солдатскую находку. Это была старинная книга, издания 1836 года, 15-й том “Библиотеки для чтения” А. Смирдина. Перелистывая пожелтевшие страницы, я взглянул на титул и увидел на нём фиолетовый штамп: “Библиотека музея Пушкинского государственного заповедника, инвентарный № 1246”. Из газет я уже знал, что, отступая из Михайловского, гитлеровские захватчики разорили музей, а библиотеку увезли с собой в Германию. И тут мне стало ясно, что в моих руках большая ценность – одна из книг пушкинской библиотеки заповедника!.. С тех пор эту книгу я храню как реликвию своих военных лет. Недавно у меня появилась возможность осуществить давнишнюю мечту – побывать в заповедном уголке на Псковщине. И вот я здесь, и книга со мною. Прошу вас принять её в дар…

Сейчас этот дар украшает одну из книжных полок кабинета великого поэта. Книга вернулась на своё место, в свой родной дом. А её даритель стал частым желанным гостем заповедника».

(Из книги «Пушкиногорье» Семёна Степановича Гейченко, фронтовика, бессменного и легендарного директора пушкинского музея-заповедника.)

Профессор Виктор Мануйлов:

«В июле <1941 года> Президиум Академии наук СССР предложил дирекции Пушкинского Дома немедленно приступить к подготовке эвакуации в тыл наиболее ценных материалов Рукописного отдела, музея и библиотеки, а также музея «Последняя квартира Пушкина» на набережной Мойки, 12 (до войны он входил в состав Пушкинского Дома). С раннего утра и до позднего вечера сотрудники, главным образом женщины, составляли списки и упаковывали отобранное для эвакуации. Беречь и сопровождать эти сокровища доверили старшему научному сотруднику Рукописного отдела Льву Михайловичу Добровольскому, и он в полной мере оправдал это доверие. Эрмитаж выделил для Пушкинского Дома отлично сделанные прочные ящики. Упакованные в них рукописи и книги были отправлены в Новосибирск специальным поездом вместе с ценностями Эрмитажа. Но многое пришлось оставить. Немало архивных, музейных материалов и вся громадная библиотека были размещены в первом и втором этажах Пушкинского Дома».

Л.Н. Назарова:

«В июне 1942 года была эвакуирована из Ленинграда в Казань основная часть научных сотрудников Пушкинского Дома. Остальные эвакуировались позднее, кто как мог, т. е. с другими организациями. В Институте осталось всего тринадцать человек. Этот маленький, но сплоченный коллектив… возглавил В.А. Мануйлов, которого Президиум Академии наук СССР назначил Уполномоченным по Институту.

Всем им пришлось взять на себя ответственность за сохранность материального фонда. Ведь далеко не все рукописные и музейные фонды удалось эвакуировать (их сопровождал в Новосибирск Л.М. Добровольский). Оставшуюся часть требовалось сохранять при соответствующем режиме. А сделать это было очень трудно: холод и голод, артиллерийские обстрелы и бомбёжки мешали сотрудникам работать. <…> Бывали случаи прямого попадания снарядов в здание Пушкинского Дома. <…> После артиллерийских обстрелов все сотрудники чинили крышу здания, заделывали фанерой окна, производили уборку помещений. А сколько зажигательных бомб приходилось гасить!»

(Из книги «В блокадном Ленинграде».)

Директор архива Академии наук СССР Г.А. Князев:

«Долго совещались по вопросу о надлежащем хранении здесь, в Ленинграде, особо ценных материалов – рукописей Пушкина, Ломоносова, Лермонтова, Тургенева, Достоевского, Толстого и др. На Городецком лица нет. Не может спать: “Какую же мы несём с вами ответственность!” Да, величайшую мы несём ответственность (не о юридической, административной или судебной ответственности здесь приходится говорить), ответственность моральную, перед потомством. Только бы сохранить силу воли и нужное спокойствие!»

(Запись разговора Князева с заведующим архивом ИЛИ (Института лингвистических исследований АН СССР) Городецким, сделанная им 30 июня 1941 года.)

«…В ИЛИ подготовка к эвакуации пушкинских рукописей идёт полным ходом. <…> Жуткое впечатление произвело на меня архивохранилище ИЛИ. Я не узнал рабочих мест. <…> Стоят две сорокавёдерные бочки с водой, одна из них уже подтекает; везде ящики с песком и лопатами; по коридору растянут пожарный шланг. Около Пушкинской комнаты – ящики для архивного материала. Некоторые пустые, другие – заполненные. Надо отдать справедливость – упаковка пушкинских рукописей идеальная. <…> Тут же около ящиков один сотрудник диктует машинистке статью о фашизме. Кто-то пишет описи подлежащего укладке в ящики».

(Запись директора архива Князева от 2 июля 1941года.)

Тогда же в июле первого военного года пушкинские рукописи будут эвакуированы в Новосибирск. Позднее вместе с эрмитажной коллекцией в Свердловск (ныне – Екатеринбург) отправят эшелонами и библиотеку поэта. Казань станет ещё одним городом, что временно приютит рукописи поэта и музейные экспонаты.

Все те ценности потом счастливо возвратятся в ставший мирным и свободным город на Неве, в свою родную обитель – Пушкинский Дом.

Послесловие

Говорят, – когда грохочут пушки, музы молчат. Но только не пушкинская Муза! И первой тот феномен подметила поэтесса Вера Инбер:

Неправда, будто на войне

Смолкает голос муз.

На фронте с Пушкиным вдвойне

Был крепок наш союз.

Вот он,